Гладиатор - Весёлый Волшебник

Через три секунды ветеран ожил. Он будто выполнил некий ритуал, которым завершил схватку с воображаемым противником. Развернулся и пошёл через двор. Движения скупые, чёткие — ни одного лишнего жеста. Он повернул к дому: резко, быстро, уверенно. Я проводил его взглядом до двери. Левша перешагнул порог и исчез в доме. Стук ударов по столбам, скрип песка под ногами, звуки кузницы.

Я снова повернулся лицом к столбу и продолжил тренировку.

* * *

После ужина я вышел во двор. Свободное время у меня теперь было от ужина до темноты. В это время бойцы обычно сидели у стен, разговаривали вполголоса, пили воду у колодца. Охранники стояли у ворот и у входа в крыло с кухней. Они не вмешивались в наши дела. Вечер теперь единственное время, когда обитатели людуса дышали почти вольно.

Я сел на землю около стены, прислонился спиной к ещё не остывшим после дневного зноя камням. Вытянул ноги. Положил руки на колени: ладонями вверх. Посмотрел сперва на правую ладонь, затем на левую. Увидел на правой ладони побелевшие старые мозоли и содранную кожу (в некоторых местах рукоять меча стёрла кожу почти до мяса). Я шесть дней тренировал именно эту руку.

На левой руке тоже были мозоли, но только старые. Никакой содранной и натёртой кожи. Эта рука отдыхала, пока правая работала. И при этом — моя левая рука двигалась быстрее. Старик увидел то, что я пропустил. «Не той рукой», — сказал он. Я сжал левый кулак. Разжал. Сжал. Пальцы двигались резко.

Правая отвечала с задержкой — усталость?

«Или так было с самого начала?»

Решение нашёл не сразу. Сначала возникло ощущение того, что я сейчас рассматривал стоявшую передо мной задачу под неверным углом.

Потом я подумал: «Что, если ничего не менять?»

Сорок один год я прожил правшой. Ел, писал, чертил — всё это делал правой рукой. Праворукость стала въевшейся в мой разум привычкой. Но тело, в котором я оказался, принадлежало левше. Мышечная память тянула влево. Разум — вправо. Шесть дней я подавлял леворукость тела, тренировал «привычную» правую.

«А если сделаю иначе?» Если не бороться с навыками тела, а использовать их? Я тут же представил: правая рука показывала, что главный удар пойдёт справа. Стойка, замах. Противник видит во мне правшу. Привыкает. Ждёт продолжение праворукой серии ударов. А финишный удар придёт слева: оттуда, откуда его никто не ждал.

«Двурукий» боец. Правая рука — отвлекает. Левая — решает исход поединка. Задача для настоящего инженера. В ней присутствовала привычная для меня логика: использовать особенность конструкции, а не исправлять её. Мост с нестандартным пролётом — не ломать пролёт под стандарт, а подобрать под пролёт подходящую опору.

Двор почти опустел. Охранники у ворот разговаривали между собой, не обращая на меня внимания. Я встал, подошёл к стене и встал в боксёрскую стойку: правая нога впереди. Ударил правой рукой по воздуху. Потом левой. Отметил: левая быстрее. Снова ударил левой. Затем правой. Разница в скорости: доля секунды. Но я её почувствовал.

Попробовал серию: правой-левой-правой. Стойка не показалась мне «неправильной». Я усмехнулся и подумал: «Шесть дней ломал леворукость. А нужно было её использовать». Нужно было переложить меч в другую руку. Отрабатывать левой основные удары. Правой — только подготовительные, обманные, лёгкие.

Придётся переучить себя. Сорок один год привычки разума правши — это долго. Но навыки левши у тела уже были. Сколько понадобится времени, чтобы приучить к ним разум? Несколько недель? Месяц? Два месяца? Первый бой случится не завтра. Важно только не терять время, правильно тренироваться.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. Улыбнулся. Подумал: «Инженер нашёл решение. Осталось только выполнить».

* * *

— Арн.

Я открыл глаза. Увидел стоявшего надо мной Рудольфа. В руках тот держал глиняная кружка. Рудольф присел рядом со мной, прислонился к стене.

Протянул кружку, сказал:

— Вода. Пей.

Я почувствовал жажду. Поэтому принял его предложение. Вода в кружке была тёплая, со знакомым привкусом — из колодца. Рудольф выждал, пока я допью.

Двор пустел: бойцы ушли в дом. Небо над стеной поменяло цвет: рыжие оттенки сменялись на серые. Из-за стены доносилось пение флейта — в таверна на соседней улице уже началось веселье.

Рудольф заговорил. По-немецки — тихо, спокойно, будто продолжал разговор, который мы прервали ещё там, на дороге.

— Бранд сегодня стоял у твоего палуса. Долго. Я видел.

Бранд. Имя того старика — Бранд?

Я взглянул на Рудольфа.

— Бранд? — спросил я. — Кто он такой?

— Doctore. Главный тренер этого людуса. Бывший гладиатор. Дрался на арене лет двадцать, может, больше. Получил рудис — деревянный меч, символ свободы. Он здесь с того дня, когда Требоний открыл этот людус. Дольше всех.

— Откуда ты это знаешь?

— Охранники разговаривают, — сказал Рудольф. — Повар тоже разговаривает. Люди говорят при торговце то, что не скажут при хозяине. Торговец для них — будто мебель. Мебель не слушает. И не проболтается. Они так думают.

Он чуть усмехнулся. Первый раз я увидел у Рудольфа на лице выражение, похожее на гордость.

— Бранд из северян, — добавил Рудольф. — Поэтому говорит на нашем языке. Выучил за годы и другие языки: тренировал германцев, фракийцев, галлов. С каждым говорит на его языке. Слов знает немного, но достаточно.

Рудольф повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Что он от тебя хотел?

— Поправил мою стойку, — сказал я. — Три раза за сегодняшнюю тренировку.

Рудольф подождал.

Пауза затянулась секунд на пять.

Я посмотрел на двор — больше не безлюдный. Двое бойцов появились из дома и уселись у дальней стены, разговаривали вполголоса. Появился во дворе и темнокожий — тот, с несимметричными руками. Он подошёл к колодцу, зачерпнул из ведра ковш воды.

— Видишь его?

Рудольф кивнул в сторону темнокожего.

— Это Нумид. Нумидиец — из Северной Африки. Он здесь уже почти год. Тренируется всегда один. Ест тоже один. Ни с кем не разговаривает.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Спросил у повара. Повар много чего знают.

Рудольф потёр ноготь.

— Я семь лет возил товар по Via Campana. Знал людусы снаружи, как клиент. Знаю, как устроена система. Первые три месяца — самые трудные. Те, кто проходит эти три месяца, обычно доживают до арены. Те, кто разговаривает меньше, чем слушает, — выживают чаще.

Я усмехнулся.

Спросил:

— А сам ты, Рудольф? Тоже слушаешь больше, чем говоришь?

Рудольф улыбнулся.

— Я — другое. Я не боец. Я