Цвет любви - рыжий! - Наранга

пытаясь отдышаться, вытеснить из сознания остатки кошмара. Пальцы сами нашли под подушкой гладкий, отполированный деревянный сучок — оберег, подаренный Владиславом. Она сжала его так, что он впился в ладонь.

— Ну вот, — прошептала она в темноту. — А обещал, что сны плохие отгонит. Где же твои чудеса, Владисло-мастер?! Не вышел деревянный цветочек?

Горькие мысли приходили одна за другой, отравляя душу. И тут ее прорвало. В одиночестве, в ночной тишине и темноте, Алиса позволила себе ту роскошь, которую запрещала днем и которой вообще старалась избегать — откровенно, зло поныть.

Как он мог не прийти?! Она же так ждала! А наобещал-то… Нет, хуже того — он вообще ничего не обещал! Ну не скотина ли?! Зато смотрел так, будто она ему уже принадлежит... Высокомерный урод! Поведет он ее в Дальний лес… покажет древние деревья и камни, о которых не прочитаешь в книгах… Бла-бла-бла — и ничего конкретного. Пикапер хренов! Дал ей понять, что она ему не просто интересна, что она — особенная. И она, дура, повелась, поверила этому… этому многообещающему обмену взглядами и сигналами, за которыми не оказалось ничего. Пшик! Он просто бросил ее! Унизил. Разозлил. А она, между прочим, целый день его ждала!

Алиса отшвырнула полированный сучок в сторону. С сухим треском он стукнулся о стену, потом — об пол. А Алиса продолжала мысленно неистовствовать.

Сдулся Владик! Взял и растворился. Ушел в свою «закваску». Что это вообще значит? Квасить пошел?! У нормальных людей это называется «ушел в запой». Сидит где-нибудь типа «в гараже с мужиками», как сосед дядя Сережа из ее старого дома… Или вообще — валяется один в своей мастерской под горой стружек, а то и в лесу под кустом, пьяный в стельку. А как проспится — повырезает свои фигурки, и снова бухать. А потом белку ловит. А она тут мучается, переживает, кошмары смотрит в бесплатном кинотеатре сновидений. О, да! Сегодня ночью они вместе сходили в кино, на премьеру про Владика в паутине! Придурок. И сучок его придурошный, амулет, тоже мне — не помогает ни от чего. Сплошное вранье!

В сердцах она ударила обеими руками по матрасу. Горечь обиды была настолько велика, что горячие слезы сами хлынули из глаз. Хотелось, как в детстве, повалиться на спину на пол, колотить пятками и орать! Но Алиса, прорыдавшись, взяла себя в руки. Злость стала холодной. И такой же будет ее месть!

26

Утро начиналось как обычно — с запаха свежеиспеченного хлеба, травяного чая и неспешных разговоров с Любой за кухонным столом. Бабушка спросила, хорошо ли внучке спалось, и Алиса, отведя взгляд, соврала, что нормально. Говорить о кошмаре не хотелось.

Они как раз допивали чай, когда Любава, глянув в окошко, оживилась.

— Надо же, — произнесла она с удивлением. — Кто к нам пожаловал…

Она отставила чашку и направилась к двери. Алиса, не раздумывая, пошла за ней.

— А ты куда? — строго спросила Любава, обернувшись на пороге. — Там — чужие!

Она определенно собиралась оставить Алису дома. Как ребенка, не умеющего себя вести? Наверное, да, в наказание за непослушание. Надо ж было клюнуть на бабку-манок… И в реке чуть не утопла, и в ловушке едва не сгинула, и медведь мог задрать, и саркас чудом испугался — а если б душу высосал?

Алиса потупилась, чувствуя себя провинившейся школьницей, но не отступила. Любава вздохнула и взгляд ее смягчился.

— Ну, что ж, пойдем, поглядишь на них, — разрешила она. В ее голос вернулось привычное тепло.

Они вышли на улицу. Алиса с независимым видом оглядела собравшихся, ища среди них высокую фигуру Владислава. Но его не было. Вместо него на прогоне стояли два незнакомых мужчины.

Один — высокий и сухопарый, с глазами, выцветшими до цвета спитого чая, и с седыми, коротко подстриженными волосами. Его обветренное лицо загорело почти дочерна. Другой — помоложе, коренастый, с темными глазами, беспокойно бегавшими по сторонам. Оба были в простой одежде из плотной ткани и с дорожными котомками за спиной.

Из деревенских к ним вышли Трофим и Аграфена. Она стояла чуть поодаль с невозмутимым видом, а он внимательно слушал пришельцев. Алиса уловила лишь обрывок их разговора.

— …не поймешь, что оно, — говорил старший из гостей, его голос звучал устало. — То тишина стоит гробовая, будто все вымерло. То, наоборот, такое начинается… пошевеление какое-то... Будто сама земля дышит. Вздымается так немного, едва заметно вспучивается — и опадает. А уж сны…

— Сны плохие, — подхватил младший. — И скотина в беспокойстве. А еще трава черными пятнами пошла, да деревья чахнут за ночь. Вон у Кузьмича грушовка заболела, два дерева гнилью этой покрылись и сгинули. Он порубил их, конечно, как же не порубить, и сжег — дальше, чтобы, значит, не пошло… И Севастьянна тогда на сад сохран наложила, чтоб больше не болели. Видать, помогло.

Аграфена фыркнула:

— Где ж дерева-то ваши сохранные? Порубить-то ума не надо. А вырастить-то как?

Трофим покачал головой, не соглашаясь, и опередил гостей с ответом:

— Ты, Грунь, быстра на расправу-то. А помнишь, что там вытворялось? Как же им было быть-то? Тока рубить…

— Заговаривать надо было! К корням припасть, да и заговаривать! Но все ж о себе думают, всем же себя жальче! Панкратовы вон тоже… — начала в запале Аграфена и тут же осеклась, заметив подошедших Любаву и Алису. Закончила уже иным тоном. — Два ведь всего осталось у них на всю деревню, как же справиться?!

Мужики одновременно глубоко вздохнули. Похоже, дела у них действительно были плохи.

— А о чем это она? — шепнула Алиса бабушке.

— О древах деревенских, о стражах, хозяевах земли тутошней, — вполголоса ответила ей Люба. — Порубили их залесские, всего два осталось, дуб да вяз. Там дела-то, конечно, были непростые. Но можно было и не рубить. А теперь, вишь, гниль эта черная… Дерева бы не допустили.

— А чего ж тогда порубили? — прошептала Алиса.

— А никто не захотел себя корням предать, — пожала плечами ее бабушка. — А как еще стража утихомирить, уговорить да упросить? Это ж, как всегда, ты — им, они — тебе. Как вот с рекой тогда…

Тот гость, что постарше, кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание уважаемого собрания.

— Нам бы вот что… Мы что просить-то хотели… Нам бы медку. И Владу бы нас проведать…

— Да, — подхватил младший, — Владислава бы попросить к нам. Он-то, пожалуй, сможет…

— Разобраться бы нам. А то видим вот все это, и ни тронуть не можем, ни постичь. Он-то