Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Я усадил ее на край стола, смахнув локтем пару листов, но не остановился. Настя откинулась, опершись руками позади себя, и смотрела на меня глазами, в которых было требовательное желание.

Я встал между ее колен, провел ладонями по бедрам, задирая юбки. Под ними не было ничего лишнего — только гладкая горячая кожа. Она ахнула, когда я коснулся ее между ног, и тут же выгнулась навстречу.

— Не тяни, — попросила она, и голос ее дрогнул.

Я расстегнул брюки, заметив, как Настя впилась взглядом на то, что было под ними. Она вцепилась в мои плечи и дальше я медлить не стал. Вскоре оставшиеся на столе бумаги тоже полетели на пол. Упавшая чернильница забрызгала пол, но мы этого не замечали, полностью поглощенные друг другом.

— Любимая, — выдохнул я, не узнав собственный голос.

— Твоя, — ответила невеста и качнула бедрами особенно сильно.

На краткий миг мы забыли обо всем. Стол поскрипывал под нами, бумаги на полу шуршали, но нам было все равно. Настя запустила пальцы мне в волосы, потянула к себе, и я целовал ее шею, плечи, прикусывал мочку уха, пока она шептала что-то бессвязное. Платье сползло с ее плеча, обнажив грудь, и я накрыл ее ладонью, огладил сосок большим пальцем. Настя застонала, запрокинула голову.

— Еще… — прошептала она. — Еще, Рома…

Через пару минут я развернул Настю к себе спиной и облокотил ее на стол. Она смотрела затуманенным взглядом сквозь стекло, ничего не видя, и только упиралась ладонью в столешницу, чтобы не соскользнуть вперед. К финалу мы пришли одновременно.

Несколько секунд мы не двигались. Я стоял, все еще держа ее на столе, слушал, как колотится ее сердце, и чувствовал, как мне этого не хватало. Настя дышала часто, неровно, полностью распластавшись на столе, как сытая кошка.

— Вот теперь все точно хорошо, — прошептала она.

Мы хотели привести себя в порядок, но не успели. Входная дверь хлопнула, и по прихожей разнесся звонкий голосок Софьи. Я отстранился, Настя соскользнула со стола, одернула юбку, поправила платье. По полу, между креслом и камином, белели разлетевшиеся листы.

Мы кинулись собирать их, стараясь не встречаться взглядами, но то и дело ловили друг друга боковым зрением. Щеки у Насти горели, у меня ворот рубашки съехал набок, а волосы были в полном беспорядке. Когда Александра вошла в зал с Софьей за руку, мы оба уже присели на корточки и сосредоточенно подбирали бумаги с пола.

— У вас все в порядке? — спросила Александра, оглядывая нас.

— Да, — ответил я, не поднимая головы. — Сквозняком разметало.

Настя, стоя на коленях, подобрала последний лист и покосилась на меня. В ее глазах прыгали смешинки. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и прикусил губу. Мы выглядели как нашкодившие коты, которые делают вид, что ничего не было.

— Странный у вас сквозняк, — заметила нейтрально Александра, но больше ничего не сказала. Только вздохнула и увела Софью в детскую, за что я был ей благодарен.

Когда мы все собрали, и Настя ушла, я опустошенно рухнул в кресло. И только сейчас заметил, что расплескавшиеся чернила попали и на бумаги принесенной мной папки. В груди тут же поселилась тревога — как бы из-за нашей внезапной страсти часть сведений не была утеряна. Всю расслабленность тут же смыло, будто под холодным душем побывал. Я кинулся проверять листы, перебирая их. Действительно, часть текста на бумагах было залито чернилами.

— Черт! Ну как же так⁈ — с досадой воскликнул я.

Оставалось надеяться, что утерянные данные не повлияют на общий итог работы.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Борис Романович сидел в кабинете один и смотрел в темный угол, где под потолком вилась паутина. Только что он говорил со своей женой, и эта беседа была очень непростой. Слова супруги до сих пор стояли в ушах мужчины, как скрип несмазанной двери, и не давали думать ни о чем другом:

«Отправь Арину в столицу! Пусть там найдет себе любовника, уж в большом городе ее за это никто не осудит!»

Она пришла к нему с лицом, какое бывает у женщин, заранее уверенных в своей правоте, и попросила о том, о чем мать не должна просить отца. В первый миг Борис Романович подумал, что ослышался. Но жена повторила свою просьбу слово в слово, от чего пожилой дворянин решил, что не только его дочь, но и его жена сошли с ума.

Даже сейчас, перебирая в памяти этот разговор, он не мог понять, откуда в его супруге взялась такая слепота. В тот миг, когда сумел взять себя в руки, Борис Романович подробно расписал своей суженой все по порядку, без гнева, почти по-деловому. Он объяснил ей, что провинциальные дворянки в столицу едут толпами за любовниками. И у них там, в Петербурге, даже свое «прозвище» появилось — «камелии». И отношение к ним почти как к билетным. А после мужчина объяснил жене, чем камелия отличается от билетной. Да, камелия не подвластна надзору полиции и свободно разъезжает по Невскому, куда простым продажным женщинам ходу нет, и ведет жизнь, приличную ее положению — театры, салоны, дорогие наряды. Но цена за эту видимость порядочности берется та же, только платится она не на улице, а в гостиных. И даже в столице слухи разносятся быстро, а высший свет Петербурга не настолько велик, как может показаться из их глубинки. Про то, что Арина стала камелией, в столице узнают быстро. И репутацию себе она все равно подмочит.

Борис Романович знал, о чем говорил жене. Ему доводилось слушать дворян, которые жили в столице или подолгу бывали там, и рассказы их были на один лад. В лучшем случае камелия находит покровителя, который возьмет ее позже в жены. Но это редкость чрезвычайная, почти сказка, которой утешают девиц перед отъездом. Обычно все кончается иначе. Сейчас Арина еще хороша собой, хотя ей уже далеко не восемнадцать. А к тридцати молодость уйдет, и останется два пути: вернуться домой ни с чем, но с клеймом падшей женщины, либо спуститься ниже — в бордель или сделаться бланковой.

И болезни. Об этом Борис Романович тоже сказал жене, хотя слова давались ему с трудом. Болезни, которые уродуют лицо и тело, лишают возможности иметь детей, сводят в могилу прежде времени. А ведь и камелия должна блюсти репутацию: слух о