Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

высочество, — сказал я как мог ровно. — Я с радостью отвечу на все ваши вопросы. Но прежде умоляю позволить мне переговорить с Великой княгиней. Дело не терпит, и я боюсь, что потом уже не решусь.

Николай взглянул на меня с любопытством, потом перевел взгляд на Елену Павловну, словно спрашивая позволения. Та едва заметно кивнула.

— Ну хорошо, — легко согласился цесаревич. — Тогда я подожду вас в соседней комнате. И не вздумайте уйти, не рассказав про песни!

Он вышел, и дверь за ним мягко затворилась. Я остался наедине с великой княгиней. Тишина в комнате стояла густая, только потрескивали дрова в камине.

Я подошел ближе, опустился на одно колено и склонил голову.

— Ваше императорское высочество, — начал я тихо. — Я вел себя непозволительно. Не стану искать оправданий. Мне нет прощения за то, что я забыл, с кем говорю, и позволил себе тон, какого не потерпел бы ни один воспитанный человек. Прошу вас принять мои искренние извинения.

Елена Павловна ответила не сразу. Я чувствовал, как она смотрит на меня сверху вниз, и не поднимал глаз.

— Встаньте, Роман Сергеевич, — произнесла она наконец. — Стоять передо мной на коленях — это, пожалуй, даже чересчур.

Я поднялся. Она глядела на меня уже без прежнего холода, но и без тепла.

— Я принимаю ваши извинения, — сказала княгиня. — Но просто «простить» было бы слишком просто. Вы дерзки на язык — так оберните свою дерзость с пользой. Не против меня, а против недругов власти.

Она чуть подалась вперед.

— До меня дошли сведения о вашем предстоящем диспуте с Чернышевским. Так вот, если вы его выиграете, недопонимания между нами больше не будет. И я даже разрешу вам быть более раскованным в общении со мной, когда мы наедине. Вы человек живой, и я это ценю.

Она помолчала, и голос ее сделался жестче.

— Но если проиграете, то обязаны будете быть не просто почтительным. Вы не будете разгибать спины в разговоре со мной, даже когда мы на людях. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Я понимал. Фактически — признание если не в рабстве, то уж в полном подчинении — точно. Условие было жестоким, но честным.

— Я принимаю его, ваше императорское высочество, — ответил я твердо.

И впервые за все утро Елена Павловна улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Тогда ступайте. Вас ждет цесаревич. И постарайтесь не заставлять его высочество скучать.

Я вышел из кабинета великой княгини и направился в соседнюю комнату, где меня дожидался цесаревич. Николай и правда не мог усидеть на месте: он мерил шагами ковер, то и дело поглядывая на дверь, и при моем появлении резко обернулся, как мальчишка, застигнутый за нетерпеливым ожиданием.

— Ну наконец-то! — выдохнул он. — Я уж думал, вы там до вечера.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и подался вперед, положив локти на колени. Глаза его горели.

— Роман Сергеевич, я не шутил. Ваши песни — это что-то необыкновенное. Я много музыки слышал, но такой — ни разу. Скажите же, как вам удалось создать композиции, абсолютно ни на что не похожие?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Перед цесаревичем кривить душой не хотелось, но и признаваться, что взял их у музыкантов будущего — тоже не вариант. Поэтому остановился на уже привычном объяснении.

— Это вдохновение, ваше императорское высочество, — ответил я. — В нем мой дар и мое проклятие.

Николай поднял брови.

— Как это?

— А так, — я усмехнулся невесело. — С одной стороны, из-под пера выходит музыка, какой никто прежде не слышал. И написать ее я могу за один присест. А с другой — по заказу я не напишу ни строчки. Хоть озолотите меня, хоть под угрозой — не выйдет. Вдохновение не является по приказу.

Я перевел дух и продолжил, глядя в сторону окна.

— Из-за этого меня и не понимают. Те, кто у власти, хотели бы от меня побольше патриотических песен. А те, кто «дышит» творчеством — иного. И все ждут, что я вот так, по щелчку, сочиню то, что им нужно. А я не могу.

Николай слушал, не перебивая, и лицо его было серьезным.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Даже завидую вам немного. Такое дается не каждому.

Он откинулся на спинку кресла и уже другим, светским тоном, но с прежним жаром произнес:

— А знаете, чего бы мне хотелось? Послушать ваш полный концерт. Я ведь узнал, что у вас целый сборник песен набрался. Говорят, почти на полноценное выступление хватает. Но большинство из них я только на бумаге читал. А как бы они звучали вживую — не ведаю.

Я внутренне подобрался. Вот оно. Еще одна просьба, от которой не откажешься напрямую, но и выполнить ее вот так, сразу, я не мог. После недавней размолвки с Еленой Павловной я слишком хорошо понимал: отказать цесаревичу, да еще после того, как он проявил ко мне столько расположения, все равно что самому себе подписать приговор. И дерзить, и резко отказываться было нельзя.

Я вздохнул, изобразив на лице искреннее огорчение.

— Ваше императорское высочество, для меня это была бы большая честь, — начал я осторожно. — Но сейчас я, увы, связан по рукам и ногам. Дела с реформой требуют моего постоянного присутствия, и великая княгиня ждет от меня завершения работы. Как только разберусь с этой ношей, я с радостью устрою для вас концерт.

Николай на мгновение нахмурился, но тут же махнул рукой.

— Ну, это я понимаю. Дело государево — прежде всего. Не стану вас торопить.

Он поднялся, и я следом.

— Только дайте слово, Роман Сергеевич, что не забудете, — добавил цесаревич, глядя на меня с лукавинкой.

— Даю слово, ваше императорское высочество. Как только освобожусь — сам напомню вам.

— Вот и славно.

Он пожал мне руку — крепко, чего я совсем не ожидал от лица его уровня — и направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— И все-таки расскажите потом, как оно приходит. Это вдохновение ваше.

— Непременно, — пообещал я.

Дверь за ним закрылась. Я постоял еще немного в опустевшей комнате, глядя, как в камине догорают дрова. С одной стороны — я выкрутился. С другой — теперь у меня