Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

том, что она встречается сразу с несколькими любовниками, способен разом перечеркнуть все ее права на благородное положение в лице света. Тогда дорога останется одна — в тот самый бордель, о котором Арина сейчас и думать не может без содрогания после истории с Кулаковым.

Жена слушала, кивала, а потом повторяла свое: Арина непременно найдет покровителя и сумеет женить его на себе. Оставаться в Царицыне для нее смерти подобно.

Борис Романович потемнел лицом. Вот этого он понять не мог. Неужели не ясно, что покровитель сам по себе не найдется? Что для такого нужна чья-то помощь, чье-то слово, чья-то твердая рука, которая введет девицу в нужный дом и представит кому следует? А такой руки у них в столице нет.

Тут он вспомнил о Романе Винокурове.

Юноша уехал в Петербург. Борис Романович знал, что тот собирался пробыть в столице недолго — с неделю. Стало быть, месяц пути туда, неделя там, да еще месяц обратно. Выехал он в начале ноября, значит, теперь уже должен быть в дороге домой. Если так, то скоро окажется в Царицыне.

Жену переубедить не получится. Она станет раз за разом просить отправить их дочь в столицу. Этим Арина пошла в нее — если что уж втемяшит себе в голову, так не отступится. И дуростью похоже их дочка пошла в маму. И если Борис Романович сам не отправит Арину в Петербург, то с той станется за его спиной туда уехать. А мать ей в том поможет, и никакие соглядатаи тут ничего не сделают. Против двух дворянок обычные мужики не пойдут. Да Борис Романович и сам не станет науськивать своих подчиненных против своих женщин. Значит, надо все брать в свои руки.

Мужчина прикинул и решил: надо съездить к Винокуровым и узнать, когда ждать Романа. А как тот вернется — поговорить с ним обстоятельно. Расспросить, чем нынче дышит столица, какие там нравы, какие дома открыты. Может, юноша успел свести знакомства, без которых в Петербурге человеку из провинции и шагу не ступить. Тогда, глядишь, и удастся пристроить Арину — только не камелией конечно, а компаньонкой при какой-нибудь знатной барышне.

Этот путь казался Борису Романовичу куда вернее. Компаньонка живет при доме, на виду, под чужой опекой. Не позор, а служба. Не грязь, а положение. И если повезет, из такого положения открывается дорога к честному замужеству, а не к постели за деньги.

Он поднялся, поправил сюртук и выглянул в окно. Мороз к вечеру крепчал, но снег уже не шел. Дорога до поместья Винокуровых должна быть сносной, хоть и не близкой. А потому надо выехать как можно раньше.

— Велю запрягать, — проговорил он вполголоса, озвучивая свои мысли и как бы «пробуя их на вкус». — Поеду, узнаю, когда Роман Сергеевич вернется. Да и посмотреть надобно — как там здания под массажный комплекс возводятся. Вот это и будет причина моего отъезда для остальных. Только этим ду… дамам любимым, — прошипел Михайлов, — надо сказать, чтобы меня дождались.

И оттого, что решение наконец было принято, на душе у него сделалось чуть спокойнее. По крайней мере, он будет действовать, а не сидеть сложа руки, слушая, как жена в соседней комнате убеждает дочь, что столица ждет ее с распростертыми объятиями.

Глава 8

4 — 5 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В кресле сидеть долго я не стал. Лишь выдохнул устало, да посмотрел на стол — надо перебирать собранные листы, чтобы оценить степень ущерба. Чернильница так и лежала у ножки стола, вокруг нее расплылась темная лужа, от которой по половицам тянулись брызги. Я поднял ее, поставил на каминную полку и только после этого взялся за бумаги.

Разбирал их медленно, лист за листом, разглаживая загнувшиеся углы и откладывая в сторону то, что уцелело. Первые же страницы оказались чистыми — чернила попали на самый край, туда, где шла только подшивка. Я переворачивал ведомости, записки, листы с пометками на полях и с облегчением видел, что кляксы почти везде легли на пустые места: на поля, на оборотную сторону, в промежутки между столбцами. Текст они не тронули.

Настоящая беда обнаружилась на восьми листах. Здесь чернила вошли в строки, как вода в трещину. Буквы расплылись, потеряли очертания, местами от них остались только синие разводы. Я попробовал оттереть пятно «промокашкой» — специальной бумагой, как раз на подобные случаи. Осторожно подцепляя край пострадавших листов ножом для бумаг, я проводил «промокашкой» по наиболее густо расплескавшимся кляксам — но чернила уже въелись в бумагу насквозь. Стоило провести промокашкой, и на листе оставалось просто синее пятно, за которым не разобрать текста. Оттереть не вышло.

Я отложил эти восемь листов отдельно, придавил ладонью, будто это могло вернуть им прежний вид. Именно за них я взялся первым делом, едва раскрыл папку: сведения о количестве образованных людей в Саратовской губернии. Там же шла разбивка по уровню обучения — кто только читать и писать умеет, кто окончил приходское училище, кто уездное, кто добрался до гимназии. Цифры, которые нельзя было восстановить по памяти. Каждая из них была нужна для расчета — какое количество образованных людей уже имеется и насколько необходимо нарастить их количество, чтобы формируемые заводы и мануфактуры не страдали от нехватки квалифицированных работников.

Я выругался про себя, но, перебрав папку еще раз, все же выдохнул. Из всех бумаг пострадала лишь эта малая часть. Большинство листов уцелело, и работа, начатая в Саратове, не пропала даром.

Оставалось надеяться, что восьми испорченных листов не хватит, чтобы рухнула вся статистика.

Утро пятого января выдалось тихим, морозным. За окном, за двойными рамами, Неву затянуло дымкой, и снег шел мелкий, редкий, словно сквозь сито. Я сидел за столом в зале, разложив перед собой листы с тезисами к предстоящему с Чернышевским диспуту, и перечитывал их в который раз. Карандаш давно отложил — править было уже нечего, оставалось только держать все это в голове, чтобы в нужный момент не лезть в бумаги.

Когда в дверь постучали, я подумал, что это Настя. Но вместо нее в зал вошел Тихон с конвертом в руке.

— Барин, вам письмо. Чей-то слуга принес, велел передать в собственные руки.

Конверт был из плотной, чуть желтоватой бумаги. Печать — сургуч с оттиском, какого я прежде не видел. Я сломал ее и вытащил лист. Официальное приглашение в салон князя Одоевского на