Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

завтра к восьми часам. Составлено было сухо, по всей форме, но между строк читалось: там меня ждут не ради музыки и светской беседы. Там меня ждут ради спора. Или это я уже себя мысленно накручиваю?

Я положил приглашение на край стола, придавил его ладонью, будто оно могло улететь. Внутри все подобралось, как перед выходом на сцену.

За дверью послышались шаги, потом негромкий голос Насти, и почти сразу — скрип половиц и знакомое покашливание. В дверях появился Мусоргский. Без шинели, в сюртуке, с порозовевшими от мороза щеками и тем особенным блеском в глазах, какой бывает у него, когда он не спал полночи и слишком много думал.

— Не помешал? — спросил он, хотя уже вошел.

— Проходи, Модест. Надеюсь, ты снова не будешь меня агитировать писать музыку, — пошутил я.

— Ничего не могу обещать, — так же шутливо ответил он.

Сняв шапку, он бросил ее на стул и подошел к столу. Взгляд его скользнул по листам, по конверту.

— Стало быть, правда, — проговорил он, заметив характерный оттиск на сломанной печати. — Все правда. До меня доходили лишь слухи, а вчера вечером об этом только и говорили у Милия Алексеевича. Весь Петербург гудит, Роман, о твоей схватке с Чернышевским. Ты понимаешь, что теперь на кон поставлено?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него.

— Догадываюсь.

— Нет, — Мусоргский покачал головой. — Не догадываешься. Ты ставишь на кон свое имя. Свою репутацию. Положение среди тех, кто у власти. Если ты проиграешь этот диспут, то Николай Гаврилович уж постарается тебя втоптать в грязь. С тобой перестанут здороваться в приличных домах. Не сразу, но перестанут. Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил быстро, сбивчиво, и было видно, что он за меня переживает по-настоящему. Но в том же взгляде читался и азарт — не злорадство, а жадный интерес человека искусства, который смотрит, как другой готовится к поединку.

— Все на кон, — произнес я негромко, и потом по ассоциации в памяти всплыли строчки из песни с таким же названием.

Они всплыли в голове целиком, с мелодией, с тем самым напором, от которого хочется расправить плечи. Про то, что обратной дороги нет. Про то, что ставка — вся жизнь, без остатка. Я едва не произнес их вслух — губы уже шевельнулись, но в последний миг я удержался и промолчал.

Мусоргский это заметил. Он подался вперед, глаза его вспыхнули лихорадочным блеском.

— Что? — спросил он. — Что такое? Неужели накатило? Как тогда, у Балакирева? Тебе пришла на ум новая песня?

Я помедлил. Врать не хотелось.

— Накатило, — признался я. — Только озвучивать я ничего не стану.

— Почему? — с какой-то детской обидой в голосе протянул Модест.

— Потому что я уже один раз обжегся на том, что мою песню извратили. Перевернули смысл, приписали мне то, чего я не говорил. И теперь из-за этого мне и предстоит диспут с Чернышевским. Хватит с меня.

— Но Роман, — парень шагнул ближе, — ты же сам слышишь, как оно в тебе звучит. Такое нельзя держать взаперти. Дай хотя бы одним ухом…

— Нет, — оборвал я его.

— Я же никому не скажу. Только мне. У меня в ушах музыка, я пойму с полуслова.

— Нет, Модест.

Он вздохнул, потер переносицу, и лихорадочный блеск в его глазах на миг уступил место почти детской обиде и досаде. Потом он отступил.

— Хорошо. Твое право. Но я все равно считаю, что зря.

Я поднялся и прошел к окну. Снег за стеклом шел все так же ровно, без ветра, укрывая набережную.

— Мне нужно готовиться, — сказал я, не оборачиваясь. — Этот диспут я не хочу пускать на самотек. Ты правильно заметил, Чернышевский — не тот человек, против которого можно выйти нахрапом. Поэтому, сделай милость, не мешай.

Мусоргский устало кивнул. Я видел его отражение в стекле — он стоял, теребя подхваченную со стула шапку, и не знал, куда деть руки. Потом обернулся к двери, за которой послышались легкие шаги.

Вошла Александра. Она была в темном платье, с убранными волосами. Мусоргский тотчас выпрямился, но уходить не спешил.

— Роман, я тебя к завтраку хотела позвать. А вы, Модест Петрович, присоединитесь?

— Доброе утро, Александра Владимировна, — произнес он, и голос его сделался мягче. — Нет, благодарю, я уже откушал. Да и к Роману Сергеевичу по делу зашел.

— По делу? Или снова будете его склонять музыкой заняться? — спросила она с легкой усмешкой.

— Одно другому не мешает.

Он улыбнулся, склонил голову в поклоне и все-таки сделал шаг к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся.

— Строки все же запиши, — сказал он тихо. — Хотя бы в стол. Чтобы при оказии их можно было озвучить. Не дай им уйти.

— Подумаю, — ответил я.

Мусоргский кивнул, мазнул взглядом по Александре, отчего та чуть качнула головой, и вышел. Дверь за ним закрылась мягко.

— Благодарю, Александра, я скоро подойду, — ответил я ожидающей моего ответа кузине.

Та кивнула и покинула зал, а я вернулся к столу. Листы с тезисами лежали ровной стопкой. Я снова взял карандаш, прошелся по одному абзацу, по другому, и постепенно внутренний шум от разговора улегся.

К полудню думать над тезисами не было сил. Они были закончены — настолько, насколько вообще можно закончить то, что проверяется только в живом споре. Тогда я поднялся, потянулся и посмотрел на приглашение Одоевского, все так же лежавшее на краю стола.

В голову пришла мысль, как еще повысить свои шансы на успех в диспуте. Достоевский. Вот кто может помочь. Он знает Чернышевского, знает его манеру спорить, его доводы, его темперамент. Уж лучше обкатать тезисы на нем, чем выходить с ними перед полным салоном. Федор Михайлович — человек резкий, но в споре честный, и если кто и сумеет показать мне слабые места моей позиции, так это он.

Я прошел в прихожую, снял с вешалки шинель. Настя выглянула из-за двери.

— Ты куда?

— К Достоевскому. Хочу, чтобы он помог мне обкатать тезисы перед диспутом.

Она кивнула, подошла, поправила мне воротник.

— Возвращайся скорее. Я согрею ужин.

— Постараюсь.

Я поцеловал ее в висок, вышел на лестницу и стал спускаться в морозный, притихший Петербург.

К Достоевскому я добрался позже, чем рассчитывал.