Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

ночь глядя обратно. А утром посмотрим на наших массажистов. Они как раз поутру занимаются. И баньку прикажу натопить, они сейчас учатся не холодное тело мять, а после парилки. Так оно податливей и боли меньше причиняется, коли в теле зажимы есть.

— Да, — кивнул Михайлов, отгоняя мысли. — Останусь. Утром и погляжу, каков прогресс.

Он поднял рюмку, глотнул, и тепло медленно пошло по жилам. Но мысли его были не о массаже и массажистах, а о своей дочери и ее будущем.

Глава 9

6 января 1860 года

Поместье Винокуровых

Утром в доме Винокуровых баню топили с рассвета. Корней с Митрофаном натаскали воды с вечера, и еще до того, как встало солнце, начали топку березовыми поленьями. Когда Борис Романович проснулся и вышел на крыльцо, из трубы уже валил густой белый дым.

— Проснулись? — окликнул дворянина Сергей Александрович. — Надеюсь, это не мои сорванцы вас разбудили?

— Что вы, я и дома привык пораньше вставать, — слукавил Михайлов, прекрасно слышавший гомон близнецов через стенку. — А вы всегда баню по четвергам топите?

— Нет, для вас расстарались, — с улыбкой покачал головой Винокуров. — Помните, мы вчера о массаже говорили? Вот для того и топим. После баньки — массаж лучше идет. И в салоне нашем ведь тоже бани строят для этой цели. Оцените, каково это — когда после баньки тело мнут. Совсем иначе все ощущается. Да и телу легче, когда оно жаром разогрето, — делился Сергей Александрович.

После легкого завтрака, хозяин поместья проводил гостя до порога бани.

— Париться извольте без спешки, Борис Романович. После дороги оно нужнее всего. А как выйдете — вас проводят.

Михайлов кивнул и шагнул внутрь. Сменное белье у него было с собой — завсегда в долгую дорогу себе запасную брал, а простыни у Винокуровых нашлись.

Парился мужчина долго, с удовольствием. Жар был мягкий, ровный — не тот, что сразу хватает за горло, а тот, что пробирает исподволь, до самой кости. Он сидел на полке, а дворовый слуга Винокуровых, Корней, поддавал на каменку водички, да охаживал Бориса Романовича дубовым веником. Мужчина слушал, как шипит вода, и чувствовал, как отпускает затекшую за двое суток спину. Потом окатился холодной водой, вытерся и, завернувшись в простыню, вышел в предбанник.

Там его уже ждал молодой крепостной — невысокий, широкоплечий, с короткими сильными руками. Поклонился.

— Велено проводить вас в комнату Романа Сергеевича, где вы ночевали. Там и будем работать.

Комнату юноши Борис Романович с вечера толком и не рассмотрел — темно было, а лучина не так чтобы много света давала. Но сейчас у него получилось осмотреться вдоволь. В комнате было чисто, но не пусто: на стенах всюду висели рисунки. Не парадные портреты в рамах, а легкие, быстрые работы: в основном карандаш, но было и несколько листов с акварелью. Линии были небрежны, но точны — Михайлов разглядел в них ту особую хватку, какая дается не терпением, а глазом. Он знал, что Роман художник, и потому удивления не испытал. Удивило другое: манера.

Такого способа рисовки он прежде не видел. Ни законченных теней, ни выписанных лиц — только набросок, схваченный на лету жест, поворот головы, изгиб ветки за окном. Названия этому стилю Борис Романович не знал, да и вряд ли такое название вообще имелось. Но он видел: стиль в этих листах есть. Своя рука, свой почерк. Оттого листы, развешанные вперемешку, не спорили друг с другом, а складывались в одно целое. Но и проработанные картины имелись, и весьма чудные. Они стояли особняком, приткнутые сбоку к столу. Там были изображены диковинные вещи. Если Борис Романович правильно понял — экипажи без коней, да высокие дома, каких нигде не имелось. Но то лишь на одной картинке, что поверх остальных была, он заметил.

Крепостной тем временем разложил на столе чистую простыню, размял ладони и попросил гостя прилечь.

Оторвавшись от разглядывания обстановки, Михайлов лег на живот, подложив руки под подбородок. Первые прикосновения были осторожные, даже вкрадчивые. Мужчина чувствовал, что парень обмазал чем-то руки, благодаря чему те скользили по телу, словно по льду. А потом парень нажал — и у Бориса Романовича потемнело в глазах. Боль была не острая, а глубокая, тупая, будто в спину вогнали кол. Он дернулся, приподнялся на локтях.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул он. — Это так вас перс нанятый учит? Руки у него, видно, не из того места растут. Пошел вон, и мастера своего зови!

Парень отступил на шаг, но не испугался. Стоял, опустив руки, и смотрел спокойно.

— Осмелюсь доложить, барин, — заговорил он негромко. — Так только сперва и бывает, коли спина натружена. На вашем теле зажимов много, мышцы как камень. Оттого и больно. А потерпите — дальше легче пойдет. Так мастер Бахтияр учил.

— Это ты кому другому расскажи, — проворчал Михайлов, но лег обратно.

На крик в дверь заглянул Сергей Александрович.

— Что у вас тут?

— Да вот, неумеху вашего гоню, — буркнул гость. — Мнет так, будто долги из меня выколачивает.

Винокуров вошел, глянул на парня, потом на Михайлова, и понял, в чем дело.

— Он правду говорит, Борис Романович. Я сам через это прошел. Поначалу терпеть трудно, зато после — как заново родился. Вы уж позвольте ему закончить.

Михайлов помолчал, скрипнул зубами и снова уткнулся лицом в сложенные руки.

— Ладно, — выдохнул он. — Продолжай. Только если опять так — выгоню.

— Без этого никак, — предупредил крепостной и снова взялся за дело. — А коли б в баньку не сходили, то боль еще пуще этой была.

— Ладно, продолжай, изверг, — буркнул Борис Романович, смирившись.

Уж коли Винокуров подтвердил слова крепостного, то видать, так оно и есть.

Боль ушла не сразу, но постепенно, от движения к движению, под ладонями парня что-то в спине стало поддаваться, отпускать. Тело, скованное долгой дорогой, отзывалось уже не судорогой, а теплом. Винокуров остался в комнате с разрешения Михайлова, на тот случай, если снова какое недоразумение выйдет и разрешить его потребуется.

— А скажите, Сергей Александрович, — заговорил Михайлов, не поднимая головы, — почему вы мне парня дали? Девок, что ли, жалко? Оно бы и мягче наверняка вышло, и приятнее.

Винокуров качнул головой.

— Это все еще с Романом обговорено