Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

давит порядок. Он молчит не потому, что ему нечего сказать, он молчит потому, что ему не дают говорить. «Рушатся стены от моей безумной песни» — какие стены? Те, что выстроены над человеком: сословие, чин, полицейская опека. Он их рушит голосом. Это и есть пробуждение сознания.

Я слушал его и чувствовал, как внутри все медленно натягивается. Вот оно. Сейчас он разложит мою песню по своей полочке и вернет мне ее уже перекрашенной. Нужно было отвечать спокойно, и я заставил себя не сцеплять пальцы.

— Позвольте, Николай Гаврилович, — произнес я, стараясь держать голос ровно. — Но дальше — «Дай, солнце, силы мне, чтоб громче петь». К кому обращается герой песни? Не к обществу, не к закону — он обращается к небу. К высшему началу. Если это бунт, то он направлен не против стен, а против собственного бессилия — и в этом бессилии он находит не ярость, а просьбу. Читает своеобразную молитву, что поможет ему.

Чернышевский слегка усмехнулся, и усмешка эта была едва заметной, но отчетливой, как трещина на стекле.

— Хорошо. Но скажите, Роман Сергеевич, когда человек вопрошает — «для чего мы напридумали законов» — это, по-вашему, тоже молитва? Или это все-таки вопрос к тем, кто законы придумал?

Вот она, ловушка. Я помнил совет Достоевского: не лезть в прямую полемику о законах, не давать затянуть себя на его поле. Потому я не поднял брошенную перчатку.

— Герой спрашивает — «для чего». Не «долой законы». Он не отрицает закон — он сомневается в том, что закон спасет душу. «Разве душе раскрыться это все поможет? Или кто-то скажет, что душа — всего лишь миф?» Вот его настоящий вопрос: что есть душа? И если она не миф — то ни закон, ни мнение окружающих не помогут ей раскрыться. Только небо.

Князь Одоевский тихо добавил, и в голосе его прозвучало не столько судейское, сколько живой интерес:

— Любопытно. «Дай мне на мир глазами детства посмотреть» — это ведь тоже не политическая формула. Это, я бы сказал, знакомый мотив: вернуться к чистому сознанию, до грехопадения, до испорченности.

Я ухватился за эти слова краем сознания — хорошо, что он понимает. Но Чернышевский уже подался вперед, и я понял: первый раунд кончен, он начал второй.

— Допустим, — сказал он. — Но вот строчка: «И знаю я, что не найти пути иного, чем рваться ввысь, сшибать преграды на пути». Не «молиться ввысь» — а «рваться ввысь». Это действие, а не созерцание. Это активная сила, направленная на преграды. О каких преградах молится молящийся? Преграды — это не внутренний соблазн, это внешние препятствия. Их сшибают, а не переносят.

Теперь он давил по-настоящему. Мне нужно было развернуть его же логику — так учил Достоевский, и я решился.

— Но, Николай Гаврилович, вы сами в статьях пишете, что человек — существо не только социальное, но и нравственное. Почему вы отказываете герою песни в нравственной борьбе? «Рваться ввысь» — это восхождение духа. «Сшибать преграды» — это преодоление греха, оцепенения, лености души. Преграда не обязательно полицейская — преграда может быть и в самом себе.

Чернышевский выпрямился. Ирония из его голоса ушла, остался один нажим, сухой и точный.

— В самом себе — да. Но кто сделал так, что в себе есть что сшибать? Кто внушил ему, что молчать — это нормально? Если человек живет в рабстве и еще молчит — то, что он называет «грехом», есть не что иное, как результат его положения. Исправьте положение — и «грех» исчезнет сам собою. Молитва здесь — суррогат действия. Она утешает, но не меняет ничего.

Он смотрел на меня в упор, и в зале сделалось совсем тихо. Я не отвел взгляда.

— А я бы сказал наоборот. Действие без внутренней перемены — оно и есть суррогат. Переворот, который не перевернул душу — он только стены поменяет, а человека оставит прежним. «Научи меня дышать свободно и свободно петь» — вот он, главный запрос: не «дай мне свободы», а «научи меня быть свободным». Это не требование, а просьба.

Князь Одоевский, заметив, что у Чернышевского порозовели щеки, предложил подлить чаю. Николай Гаврилович принял стакан с коротким «благодарю», но не остыл. Он сделал глоток, поставил стакан на край стола и снова взглянул на меня.

— Хорошо. Пусть будет просьба. Но обратите внимание: «Ах, для чего мы напридумали законов?» — это не про нравственность, это про правовой порядок. Он возмущается не собственной греховностью, а тем, что законы — напридуманы. Человеческие, не божественные. Он ставит под сомнение саму основу существующего устройства. Вы, Роман Сергеевич, называете это молитвой — а я вижу здесь отказ от покорности.

Он теснил меня, и я это чувствовал кожей. Внутри все сжалось — не от страха, а от азарта. Пора было играть смелее.

— Николай Гаврилович, я вам вот что скажу. Вы все видите в свете общественного устройства — и я вас за это уважаю. Но вот чего вы не заметили: герой ни разу не обращается к обществу. Он не говорит: «товарищи, вставайте». Он говорит: «дай, небо», «дай, солнце». Он один. Он «по кусочкам себя собирал». Он не зовет толпу — он зовет собственную душу. Если это бунт, то это бунт единственного человека — перед лицом неба. И такой бунт, мне кажется, страшнее всякого социального, потому что его невозможно ни отменить указом, ни подавить жандармами. И главное — он не направлен против общественности. Ни против людей, ни против власти.

Чернышевский прищурился. Я видел: такого поворота он не ждал. Мгновение он молчал, точно взвешивал услышанное, потом медленно кивнул.

— Хм. «Бунт одного человека перед небом» — это, в устах дворянина, звучит почти красиво. Но позвольте спросить: а если этот человек — крестьянин? Если он поднимает руки к небу, а барин в это время продает его семью с молотка? Ваша «молитва» — она ему поможет?

Удар был прямой, и я почувствовал, как кровь отливает от лица. Он бил не по песне — по мне. Но я заставил себя ответить.

— В песне нет ничего о сословиях. Тем она и универсальна — она про каждого человека. Поможет ли это крестьянину, когда его семью продают с молотка? Нет. Но и ваш бунт, если он не изменит души — тоже нет. Вы замените барина на чиновника — а душа останется рабской. Песня поет не