Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Князь Одоевский поднял руку. Жест вышел спокойным, но властным.

— Милостивые судари, мне кажется, мы подошли к самому краю. Позвольте мне, как хозяину, заметить вот что. Николай Гаврилович видит в песне зов к действию. Роман Сергеевич — зов к преображению. Оба, кажется мне, правы отчасти и не вполне. Но спор ваш хорош. Прошу — остаемся в рамках.

Он посмотрел сперва на Чернышевского, потом на меня. В зале разом выдохнули — так выдыхают зрители после чужого опасного прыжка. Все-таки мы почти нарушили правила, чуть не перейдя на личности. Еще немного и дальше бы мы стали говорить друг о друге, а не о тексте, что и почувствовал князь.

Дальше спор пошел по кругу. Чернышевский возвращался к «стенам», к законам, к тому, что песня зовет не терпеть, а менять порядок. Я возвращал его к душе, к небу, к человеку, который не умеет дышать свободно, пока не переменится изнутри. Мы несколько раз повторяли одно и то же — только словами все более отточенными, словно точили друг о друга лезвия, которые уже не становились острее.

В зале это почувствовали. Гости переглядывались, кое-кто терял нить, иные, напротив, подавались вперед, боясь пропустить реплику. Секретарь у стены все чаще щелкал крышкой часов, но время уже не могло ничего решить. Чернышевский не смог додавить меня. Я не смог переспорить Чернышевского. Истина, ради которой мы сошлись, так и осталась между нами — не пойманная никем.

Наконец князь Владимир Федорович поднял руку, и все разом замолчали.

— Довольно, — сказал он. — Я слушал вас внимательно и должен признать: к однозначному итогу вы сегодня не пришли. Но это не поражение для спора. Это его природа.

Он обвел зал взглядом и остановился на мне.

— И все же я объявляю ничью — с уклоном в пользу Романа Сергеевича. Не потому, что его доводы оказались сильнее или слабее. А потому, что он — автор песни. Кому, как не ему, лучше знать, какой смысл он в нее вкладывал. Мы можем толковать, спорить, разбирать по строкам — но первоисточник здесь один. И он сидит перед нами.

Чернышевский выслушал это с каменным лицом, но ничего не возразил. Только качнул головой — не соглашаясь, а принимая.

— Однако, — продолжал Одоевский, — есть еще одно, что я обязан сделать как хозяин. В ваших статьях прозвучали взаимные обвинения в трусости. Сегодня я вижу перед собой двух людей, которые пришли и выступили достойно. Ни один не побоялся, ни один не уклонился. А раз так — эти обвинения должны быть сняты. Я прошу вас принести друг другу извинения.

Он посмотрел на Чернышевского, потом на меня. Молчание вышло коротким, но густым.

Первым поднялся я. Все-таки я младше, от чего и должен первым сделать такой шаг. Это я понял по обращенным на меня взглядам.

— Николай Гаврилович, — сказал я, — если мои слова в печати задели вас как человека, а не как оппонента — прошу прощения.

Чернышевский встал медленно, оправил сюртук. Взгляд его был усталым, но прямым.

— И вы простите меня, Роман Сергеевич, если я в пылу полемики позволил себе судить о вас, не зная вас лично. Сегодня я вас увидел. Этого довольно.

Он протянул руку. Я пожал ее. Ладонь у него оказалась сухой и неожиданно теплой.

По залу прокатился сдержанный одобрительный гул. Кто-то зааплодировал, но коротко, будто спохватившись. Князь кивнул, довольный.

— На этом диспут окончен, — объявил он. — Прошу к столу, господа.

Гости стали расходиться, в зале снова поднялся говор. Я не стал задерживаться. Подошел к Одоевскому, поблагодарил за дом и за правила — коротко, без лишних слов. Самарину кивнул издали. Чернышевский уже говорил о чем-то с Некрасовым, и я не стал им мешать.

В прихожей мне подали шинель. Морозный воздух ударил в лицо, и только тут я понял, как вспотел. Я сел в карету и велел Тихону ехать не домой, а к Достоевскому.

Дверь он открыл сам, как и в прошлый раз — с пером за ухом, в сюртуке, накинутом на плечи.

— Вы с диспута? И как прошло? — спросил он без предисловий.

— Ничья, — ответил я. — Одоевский отдал перевес мне, как автору. И мы с Чернышевским извинились друг перед другом за обвинения в трусости.

Федор Михайлович усмехнулся в усы.

— Вот как? Значит, и до извинений дошло. Хорошо. Извинение — не слабость, если оно сказано в лицо.

Он посторонился, пропуская меня в прихожую, но я покачал головой.

— Я ненадолго, Федор Михайлович. Обещал зайти — зашел. Подробности приберегу до другого раза.

Он понимающе кивнул.

— Тогда ступайте. Отдохните. Вы сегодня выстояли, да еще перед таким опытным оратором, а это дороже всякой победы.

Я попрощался, спустился к карете и велел ехать домой. За окнами валил снег, и город был тих, будто устал за день не меньше моего.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Пока был в пути, Борис Романович успел тщательно обдумать, стоит ли все же идти на поводу у жены и дочери, или оставить эту затею. Что ни говори — а перемены не шуточные, и как бы не обернулись еще большими проблемами, чем есть сейчас. Если он отправит Арину в столицу, то не сможет уже за ней приглядеть и уж точно никак не поможет ей там вовремя, случись с ней какая беда. Но и сопровождать он ее не в силах. Отправить вместе со своей женой? Как вариант. Вот только что ему одному тогда в большом доме делать? Да и супруга — не гарантия, что Арина бед не натворит. Вон, она же сама пошла у дочери на поводу.

Монастырь — тоже плохая идея. Как бы ни стращал дочь им Борис Романович, но такой судьбы своей любимой девочке он не желал. Да и тогда точно конец роду придет. Останется он последним доживать свой век — и на том кончатся Михайловы. Оставлять в Царицыне? Здесь партию подыскать Арине так и не удалось. Либо заняты все женихи, либо ветрены без меры, либо еще не подросли. А ждать их Арина не будет — у нее шило в одном месте все покоя не дает. Вот и выходило, что отправить