Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

на репутацию моей дочери, прилагаю к письму бумагу из Духовной консистории, из которой следует, что брак Арины расторгнут не по ее вине. Супруг ее оказался несостоятелен к исполнению супружеского долга, ибо сам того не желал, о чем в документе сказано ясно. Посему предосудительных взглядов в сторону моей дочери быть не должно. Бумагу сию прошу показывать только при необходимости, без огласки.

В вознаграждение за труды предлагаю следующее: долю мою в общем нашем деле — массажном комплексе — уменьшаю до величины чисто символической. Расписку о том прилагаю. И смею заверить Вас письменно: отныне и впредь я стану другом рода Винокуровых и окажу всемерную поддержку семейству Вашему в Царицыне в любых обстоятельствах, какие бы ни случились.

Остаюсь с совершенным почтением и надеждой на Ваше участие,

Борис Романович Михайлов'.

Мужчина перечитал письмо дважды, поправил одну букву, затем сложил лист, вложил в конверт вместе с бумагой из консистории и собственноручной распиской. Сургуч лег на сгиб темной каплей; Михайлов придавил его печатью, подержал, пока остынет.

Затем, не медля, но и без спешки, он отправился на почтовую станцию, запахивая шубу. Мороз щипал щеки, от лошадей валил пар. В сани садился молча, все еще мысленно сгорая от стыда, что вынужден просить помощи у юнца. Тут кучер тронул вожжи, и полозья заскрипели по укатанному снегу, отметая все сомнения Михайлова прочь.

На почтовую станцию он приехал к обеду. Там уже собирался караван — несколько крытых возков, почтовые сани, люди с тюками, перекличка ямщиков. Пахло конским навозом, сеном и дымом из трубы станционного дома. Первым делом Борис Романович добрался до почтового служащего, где передал письмо с пометкой — самым срочным образом. Так письмо придет раньше, чем в столицу доберется Арина. А затем он пошел вдоль обоза, высматривая знакомую офицерскую шинель. Сенька не подвел, вскоре мужчина и впрямь увидел Скородубова — тот стоял у своего возка, проверял крепление дорожного сундука.

— Петр Егорович, — окликнул Михайлов.

Скородубов обернулся. Лицо у него было спокойное, обветренное, воротник шинели поднят, на усах — иней.

— Борис Романович. Вот так встреча.

Михайлов подошел, снял шапку, хотя мороз тотчас схватил голову.

— Прослышал я, что вы в столицу собираетесь. Потому и приехал — дело к вам есть, — он помолчал, собираясь с мыслями. Снова быть в роли просящего ему не нравилось, но беспокойство о дочери пересилило гордыню. — Дочь моя, Арина, тоже в Петербург отправляется. Одна, с дворовой служанкой. А дорога дальняя, станции нынче — не место для молодой девушки, сами понимаете. Прошу вас, присмотрите за ней в пути. Довезите до столицы, сдайте с рук на руки Винокурову. Я ему письмо отправил с просьбой, чтобы пристроил ее там компаньонкой. Думаю, не откажет мне.

Скородубов выслушал, не перебивая. Потом огладил ус ладонью.

— Понимаю, — сказал он коротко. — У самого две дочери, обе сейчас в Петербурге. Оттого и еду.

Михайлов вытащил из-за пазухи кошелек.

— Расходы ваши, какие в дороге случатся, я покрою сполна. Не сочтите за обиду.

Офицер качнул головой и мягко отвел его руку.

— Уберите, Борис Романович. Как и сказал, я как отец двух дочерей прекрасно понимаю вас. Такое дело беру на себя безвозмездно. Провожу вашу дочь со всем старанием, как свою собственную. Тут можете не сомневаться.

Михайлов медленно опустил кошелек. Что-то в груди у него отпустило — тот самый узел, что держался со дня разговора с женой.

— Спасибо, Петр Егорович. Вовек не забуду.

— Пустое, — ответил Скородубов. — Где дочь ваша? Скоро выступаем.

Ждать пришлось около часа. Михайлов все это время стоял у саней, переминаясь с ноги на ногу, и всматривался в дорогу. Наконец из-за поворота показался возок, запряженный парой, и, подъехав, остановился у края обоза. Первой вышла Ирина — крепкая, расторопная, в тулупе поверх сарафана — и подала руку. За ней легко, как будто не было ни долгой езды, ни мороза, спрыгнула Арина. Она подняла на отца глаза, и Михайлов увидел: в них нет прежней затравленности. Глаза блестят радостью и предвкушением. Видно, что мыслями она уже там — в блистательной столице.

Михайлов подошел, обнял ее, прижал к себе так, что дыхание сбилось.

— Ну, ступай. И помни, о чем я говорил. Слушайся Петра Егоровича, как меня. Он будет твоим сопровождающим до Петербурга.

— Хорошо, папенька, — сказала Арина тихо, но в голосе не сумела удержать прорывающуюся радость.

Будь ее воля, так наверное и запищала бы от восторга, которого отнюдь не разделял сам мужчина. Вздохнув, Михайлов перекрестил ее, потом кивнул Скородубову. Тот уже стоял у возка, придерживая полость.

— Не тревожьтесь, Борис Романович, — сказал офицер. — Довезу и сберегу.

Он помог Арине и Ирине забраться в возок, сам устроился рядом с ямщиком на облучке. Караван тронулся не сразу — сперва ямщики перекликнулись, заскрипели ворота станции, потом передний возок дернулся, и весь обоз, звеня колокольчиками, потянулся по тракту на север. Михайлов стоял на обочине и смотрел вслед, пока последние сани не растаяли в снежной пыли. Потом перекрестил уже пустую дорогу, сел в свои сани и велел ехать домой.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вчера я вернулся из салона князя Одоевского выжатым, как тряпка, но в груди держался тот особенный, легкий звон, какой бывает после честно сделанного дела. Настя заметила это сразу — по тому, как я стащил с себя сюртук, не глядя швырнул его на спинку кресла и долго стоял у печи, растирая замерзшие пальцы. Она не стала расспрашивать. Подошла сзади, положила ладони мне на плечи и так стояла, пока я не отогрелся.

— Ничья, — сказал я ей тогда, не оборачиваясь. — С уклоном в мою пользу. Владимир Федорович рассудил, что автору виднее, какой смысл он вкладывал в песню. Мы с Чернышевским даже извинились друг перед другом.

Больше я рассказывать не стал — не было сил. Она поняла и не настаивала.

А утром, за чаем, когда на кухне собрались все — я, Настя и Александра с Софьей — я рассказал уже подробнее. И про правила, которые установил князь, и про то, как Чернышевский давил на «стены» и «законы», и про то, как я уводил спор к душе и небу. Александра слушала, подперев щеку ладонью, и изредка вставляла короткие вопросы. Настя сидела тихо, обхватив чашку обеими руками, и смотрела на меня так, будто заново видела.

Перед началом