Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— Приятный сюрприз. А я уж думала, ты обо мне забыла.

— Глупости, — отозвалась Настя, стряхивая снег с воротника. — Ты-то тоже к нам не заглядываешь.

— Сама знаешь — приличной девушке без сопровождения…

— Да брось! — перебила ее Настя. — Уж к сестре сходить тебе сопровождение не нужно.

В комнате у Анны было просторно и по-своему уютно. У окна стоял небольшой стол, заваленный бумагами, кусками сукна и бархата, мотками нитей. На отдельной доске, разложенные по величине, лежали камни — матовые, еще не ограненные, с тусклым восковым блеском. Под лампой была раскрыта толстая книга с закладкой, и Настя сразу поняла, что сестру оторвали от чтения.

— Ты чем-то занята? — спросила она, кивнув на стол.

— Наставления по обработке камней читаю, — Анна прошла к столу и прикрыла книгу, будто стесняясь. — Как камень готовить, чтобы он в оправу лег, как края под инкрустацию подводить. Другим может скучно, а мне безумно интересно.

Она усадила Настю на узкий диванчик, сама села рядом, поджав ноги.

— Рассказывай, — потребовала она. — Я по тебе соскучилась. Как вы живете? Рядом с Романом постоянно что-то происходит, не поверю, что у тебя нет новостей!

— Тут ты прямо в яблочко попала, — усмехнулась Настя.

И рассказала о последних днях после Рождества — как украшала квартиру искусственными цветами из лоскутков, как переживала за Романа из-за его размолвки с Еленой Павловной, как он вернулся из салона князя Одоевского выжатым, но довольным. Анна слушала, подперев кулаком подбородок, и изредка кивала.

— Я уже не удивляюсь, что у него такая насыщенная жизнь, — улыбнулась Аня, когда Настя на миг замолкла. — А у меня на фабрике Сазикова все относительно скучно, зато складывается вполне хорошо. Я пока ученица, но меня не притесняют. Работу дают наравне с мужчинами, не отсиживаюсь. Мастера меня, правда, опекают — тяжелое нести не дают, инструмент поудобнее подсовывают. Это приятно, только порой коробит.

— Чем же? — удивилась Настя.

— Обращением их простецким, — Анна поморщилась, но без злости. — Слова у них грубые, шутки плоские. Я все же дворянка, а большинство учеников там неблагородного сословия. Приходится делать вид, что не замечаю.

Она вздохнула и вдруг оживилась:

— Но мне нравится, сестрица. Правда нравится. Камни эти… я в каждом из них душу вижу. И хочется эту душу всему миру показать, для чего их правильно огранить требуется. Вот и учусь потихоньку, самостоятельно. Пока только читаю, к этим работам меня если и допустят, то не скоро.

Настя погладила ее по руке.

— Я и не сомневаюсь, что допустят. Ты всегда добивалась того, чего хотела.

С телеграммой она тянула до последнего, но в конце концов достала сложенный листок из муфты и положила сестре на колени.

— Папа едет в Петербург. Уже в дороге.

Анна замерла, потом поднесла телеграмму к лампе и прочла. Лицо ее на миг стало растерянным — как у человека, которого окликнули сзади, а затем осветилось радостью.

— Господи, как же я рада! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, прикусила губу. — А что он скажет?.. Про то, что я одна живу и работаю. Что не возвращаюсь.

Она посмотрела на Настю, и в глазах у нее мелькнул тот же испуг, что и у сестры недавно.

— Ничего он не скажет, — ответила Настя, хотя сама не была в этом до конца уверена. — Ты взрослая, дело у тебя настоящее. Объясним.

Они посидели еще немного, перебрали новости — что пишут в газетах, кого бы из старых знакомых из Царицына хотелось бы увидеть. Потом Настя засобиралась: надо было возвращаться, чтобы успеть к вечеру. На прощание Анна обняла ее крепче обычного.

— Приходи почаще, — попросила она. — А то одна я тут совсем.

— Ты заходи, обещала ведь наведываться, а сама в книжках сидишь, — попеняла ей Настя, отчего Аня смутилась.

Уже в дверях девушка обернулась и помахала на прощание сестре рукой.

* * *

Петербург. Набережная Фонтанки

Утром следующего дня в кабинете князя Долгорукова в бывшем особняке Кочубея, отданного третьему департаменту полиции, топилась печь, и от жарко прогретых кирпичей шло сухое тепло. Шеф жандармов сидел за столом, развернув свежий номер «Русского вестника», и читал, не поднимая головы, пока адъютант ждал у двери.

Статья в журнале Каткова била по реформе Винокурова ровно и зло. Автор упирал на то, что молодой провинциал, допущенный к делу освобождения крестьян, покушается на порядок, который держал деревню веками, и сам не понимает, какую мину подкладывает под государство. Автор называл проект «фантазией», «артельной утопией» и дважды употребил слово «либеральный» — с той особенной брезгливостью, с какой пишут о болезни.

Князь дочитал до конца, отложил газету и снял очки. О том, что некий Винокуров работает над еще одной версией проекта крестьянской реформы, Долгоруков узнал из журнала Краевского. Но мало ли кто над ней работает? Таких инициативных пруд пруди. Однако сам факт упоминания Винокуровым, что работу он ведет с подачи Великой княгини Елены Павловны, заставлял напрячься многих. Это — не частная инициатива, а более серьезный уровень. В тот момент князь не стал ничего делать, так как ему доложили о скором диспуте провинциала с либералом Чернышевским. И Долгоруков решил дождаться и посмотреть — как юноша проявит там себя. И вот до того, как прочитать «Русский вестник», князь ознакомился с тем диспутом. По всему выходило, что юноша к либералам не принадлежал. Но так ли это? Или изощренная попытка втереться в доверие к власти, а на самом деле с Чернышевским этот Винокуров не сошелся взглядами лишь по одному конкретному вопросу — своей песне? Ведь про реформу в их диспуте они не говорили.

— Либеральные взгляды, — протянул мужчина вслух, пробуя слова. — Если это действительно так, то и реформа его — суть непотребство, шаг против устоев и обычаев.

Об этом сам князь уже задумывался, когда впервые прочитал тезисы «реформы» провинциала. И то же самое говорилось в статье «Вестника», лишь подтверждая мысли Долгорукова и укрепляя его в своей правоте.

Он поднялся, прошелся к окну. За стеклом мело, дворник скреб мостовую, и скрежет доносился сквозь двойные рамы тонким, злым звуком.

Мысль князя была проста, и он не любил, когда ее усложняли. Крестьянин, отпущенный на волю с землей и артельным