Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

капиталом — это крестьянин, которого уже не прижмешь одним окриком. Дать крестьянину возможность самому решать, куда податься — значит, потерять над ним контроль. Долгоруков с Муравьевым и Княжичем сами еще в прошлом году подали собственный проект — умеренный, выверенный, оставляющий помещику и власти всю полноту контроля. Но тот проект отложили, положили под сукно, а теперь на его место вползает вот это — юношеская фантазия о свободном мужике. Свободный мужик — это неподконтрольный мужик. Не подконтрольный — значит, потенциальный бунтовщик. А против всяких бунтовщиков князю по долгу службы положено бороться. И выходило, что юноша готовит почву для создания целой армии таких «бунтовщиков».

— Соберите на Винокурова подробное досье, — приказал он адъютанту, не оборачиваясь. — Все, что о нем известно: происхождение, связи, петербургские знакомства, откуда берет деньги, с кем встречается. Меня не интересуют сплетни — только факты. С кем он на самом деле близок, кто за ним стоит.

Он помолчал, постучал пальцем по подоконнику.

— И поставьте слежку. Наружную. Каждый визит, каждое письмо на почтамте, каждый выход из дома — все должно ложиться в отчет. Юноша, который с такой легкостью переписывает устройство деревни, рано или поздно покажет, кто направляет его руку. Действительно ли это Великая княгиня решила расшатать старые устои, или же он лишь прикрывается ее именем.

Адъютант кашлянул.

— Осмелюсь спросить, ваше сиятельство: насколько подробно вести наблюдение? Гласно не задерживать?

— Не задерживать, — князь вернулся к столу и снова взял газету, будто хотел перечитать то место, где говорилось о либеральных взглядах. — Но наблюдать и без стеснения. Пока он только пишет. Но пусть в его доме знают, что за дверью есть глаза. Иной раз одного этого довольно, чтобы человек одумался. А если не одумается, то может начать дергаться. Совершать ошибки. И приведет нас к тому, кто ему такую ересь в голову вложил.

Долгоруков сел, поправил манжет и кивнул адъютанту:

— Ступайте. Досье — через неделю. Первый отчет о слежке — завтра к вечеру.

Адъютант поклонился и вышел. Князь Долгоруков остался один. В кабинете снова стало тихо, только дрова потрескивали в печи. Он еще раз взглянул на разворот «Русского вестника» и подумал, что журналист у Каткова, при всей своей желчности, оказался на диво наблюдателен: его статья позволила князю определиться в своем мнении и взять Винокурова в работу, не дожидаясь, пока тот наделает настоящих бед.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

На следующее утро я поднялся затемно и сел за стол, едва ли не раньше, чем в доме завозились. Перо скрипело по бумаге ровно и привычно. Вчера я не закончил работу с наполнением всех глав нужными цифрами, да и невозможно это было сделать в одиночку, да еще гусиным пером. Слишком много данных, которые нужно не просто переписать, а обдумать в процессе, рассортировать их по столбцам, а иногда так и формулы привести.

Цифры из саратовских ведомостей ложились в строки одна за одной: число дворов, размеры наделов, недоимки, средний урожай. Вроде и то же самое, что вчера, но в каждой главе акцент делался на разные аспекты. Вчерашнее удивление от телеграммы о приезде Петра Егоровича отступило, заслоненное простым и ясным делом. Я снова был в работе, а работа, как всегда, успокаивала.

К полудню черновик разросся на добрый десяток листов. Я перечел написанное, остался недоволен двумя местами, где цифры спорили с общим расчетом, переправил, перебелил начисто и понял, что с этим уже можно идти к Самарину. Да, заполнено далеко не все, зато я могу показать, что работа ведется, да и мог какие-то моменты упустить из вида.

Собрался я быстро. Тихон подал шинель, я сунул папку под мышку и вышел. Мороз стоял сухой, колкий, от Невы тянуло ледяной сыростью. До Михайловского дворца я добрался без приключений, поднялся по знакомой лестнице и велел доложить о себе.

Юрий Федорович томить меня ожиданием не стал, принял в той же комнате, где мы работали прежде. У окна горела лампа, хотя день был в разгаре — свет в Петербурге в январе скупой, серый, и от него за столом всегда хочется живого огня. Мужчина сидел над бумагами, но, увидев меня, отложил перо и указал на стул напротив.

— Ну-с, показывайте, что наработали.

Я развязал папку и выложил листы. Самарин взял их, пробежал глазами сперва по верхам, потом вчитался. Некоторое время в комнате было слышно только, как он переворачивает страницы да потрескивает фитиль лампы.

— Добротно, — сказал он наконец. — Местами сыро, но остов уже держится. А где же саратовские сводки по грамотности? Вы же хотели учесть и этот момент.

Вот оно. Я ждал этого вопроса и все же, когда он прозвучал, почувствовал, как по спине проходит нехороший холодок.

— Тут я должен признаться, Юрий Федорович, — сказал я, глядя ему прямо в лицо. — Часть документов утрачена.

Он поднял бровь.

— Как утрачена?

— Случай, — ответил я осторожно, — то, что нельзя предугадать. Во время работы отвлекся, дернул рукой, и чернильница опрокинулась на листы. Увы, так вышло. Восемь листов со статистикой по Саратовской губернии пришли в негодность. Остальное цело. Я восстановил, что смог, по памяти и по другим выкладкам, но точных цифр по грамотности у меня нет.

Я сознательно не назвал истинной причины. Это не то, что выносят в свет или делятся даже с родными. А вот небрежность, случайность, оплошность — дело привычное и понятное, пусть и бросает на меня легкую тень. Главное, чтобы он не думал, будто я пытаюсь скрыть саму утрату.

Самарин помолчал, постучал пальцами по краю стола. Он был из тех людей, что не тратят слов на упреки, а сразу считают, как выправить дело.

— У меня копии нет, — произнес он наконец. — Своей не снимал, понадеялся, что бумаги в одних руках и так сохранятся. Значит, придется снова делать запрос в Саратов.

Я ждал, что он добавит что-то о задержке, о том, что проект и без того затянулся, но он вдруг оживился.

— Впрочем, не все так скверно. Полных сводок мы ждать не обязаны. Те цифры, что нужны для расчетов, можно запросить через телеграф — пусть передадут строкой, без всяких сопутствующих витиеватостей. Выйдет затратно, телеграмма нынче дорога, зато быстро: за два-три дня все будет у нас. Все-таки, это не полные данные передавать с сопроводительными пояснениями.

Я почувствовал, как отпускает узел в груди, который