Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— О чем спрашивали?

— О вас. Для чего в Петербург приехали, кто приглашал, что мы про вас знаем. Сначала будто бы о выступлении перед государем, а потом все сворачивали к вам. С кем вы водитесь, чем заняты, давно ли с великой княгиней сошлись. Мы, понятное дело, отвечали просто: приехали петь, а Роман Сергеевич наш — артист и сочинитель, других дел его мы не ведаем.

Завадский замолчал, покатал шапку в ладонях. Видно было, что ему не по себе.

— Вы уж простите, Роман Сергеевич, что так вышло. Врать мы не умеем, да и правду сказали, как есть. Но не к добру это.

Я встал, прошелся к окну. За шторой, на той стороне улицы, у фонаря никого не было — но теперь у меня был четкий ответ, кто там стоял вчера и ходил за мной весь день. Жандармы. Наружное наблюдение. Теперь все вставало на свои места: и человек в темном пальто, и второй, в сером, у афишной тумбы. Не воры, не люди Чернышевского, не кто-то из подчиненных Бисмарка. Своя полиция.

— Спасибо, что пришли, — сказал я, оборачиваясь. — Вы мне очень важную вещь сказали.

— Я вот и пришел предупредить, — Завадский поднялся, подошел ближе, но встал не рядом, а в шаге. — Вы будьте поосторожнее, Роман Сергеевич. Если уж третье отделение вами занялось, значит, что-то им не так. Сами подумайте: может, заподозрили вас в связях с кем неблагонадежным? С кем из их списков вы за последнее время видались?

После вопроса Ульяна Игоревича, в моей голове перед глазами тут же встало лицо Федора Михайловича — его кабинет, пахнущий табаком и свечным воском, его глухой, торопливый голос.

Достоевский. Вот кто сразу пришел мне ум. И не я один мог о нем подумать: слишком уж заметно было, что я к нему езжу, слишком часто мое имя стало звучать рядом с его именем. Он сам не раз говорил мне, что его прошлое — каторга, петрашевцы, приговор — тянется за ним, как тень, и что всякого, кто с ним слишком близко сойдется, эта тень рано или поздно коснется плеча.

— Наверное, есть о ком подумать, — ответил я уклончиво. — Спасибо, Ульян Игоревич.

Старик надел шапку, но уходить не спешил. Постоял еще, глядя на меня с той упрямой заботой, какая бывает у старых служивых к младшим.

— Вы уж держитесь, — сказал он наконец. — И помните: эти люди умеют ждать. Им главное в начале — не поймать, им главное — нагнать страху, чтобы вы потом сами во всех грехах покаялись. И настоящих, и мнимых. А вы страха не показывайте.

Я проводил его до двери, пожал сухую, жесткую ладонь. Когда за ним закрылась дверь, в квартире стало очень тихо. Я вернулся к столу, но за перо не взялся. Сел и долго смотрел на разложенные листы реформы, не видя в них ни цифр, ни строк.

Достоевский. Выходит, наша дружба, которой я так радовался, обернулась тем самым хвостом, что теперь висел за мной у фонаря. Но винить Федора Михайловича язык не поворачивался: он предупреждал, и не раз. Я сам выбрал не слушать. И вины за собой я тоже не вижу. Осталось решить — говорить ли ему о том, что за мной завели слежку, или не беспокоить лишний раз?

Глава 14

9 — 10 января 1860 года

Дорога от Царицына до Петербурга

Калач-на-Дону остался позади еще на второй день, и почтовый караван прошел его, не сбавляя хода. Арина успела только прижаться к холодному стеклу дилижанса, когда за окном поплыли крайние избы, а потом долго смотрела назад, на серую ленту дороги, будто город мог одуматься и вернуть их.

Дальше пошли деревни. Останавливались на ночь там, где крестьянские подворья пускали путников, и Арине это было внове. В доме отца она привыкла к другому: мягкая постель, теплая вода поутру, дверь в отдельную комнату. Здесь же спали вповалку, на жестких лавках и набитых сеном тюфяках, пахнущих дымом и старой овчиной. Первую ночь она почти не сомкнула глаз — прислушивалась к возне за стеной, к мышиному шороху под полом, к ровному дыханию чужих людей.

От долгого сидения в дилижансе ныло все тело. Больнее всего доставалось пояснице и тому, на чем сидишь — к вечеру Арина едва распрямлялась, держась за облучок. Но хуже телесной усталости оказалась невозможность сходить по нужде, когда хочется. Приходилось терпеть до остановки, а когда караван наконец вставал, выяснялось, что облегчиться негде: кругом снег, мороз, чужие глаза. Отходили в сторону от дороги, по целине, и там, за поднятым покрывалом, которое растягивала верная Ирина, Арина задирала юбки и делала свои дела прямо в снег. Мороз обжигал бедра, шерстяной платок сползал, Ирина стояла, растопырив руки, отгородившись покрывалом, и молча смотрела в поле.

То, что в городе не задержались, опечалило Арину сильнее, чем она ожидала. Ей вдруг до слез захотелось остановиться хоть на день: постоялый двор, горячий ужин, умыться из таза, а не ледяной водой из колодца. Романтическая поездка, которую она рисовала в своем воображении — снежные просторы, тихие колокольчики под дугой, разговоры при луне — обернулась тряской, стылыми ночлегами и липким снегом под сапогами. К исходу третьего дня Арина уже жалела, что согласилась на предложение мамы.

Одно поддерживало ее в этой дороге — капитан Скородубов. Он оказался мужчиной учтивым: помогал выйти из дилижанса, уступал место у печи, не позволял себе ни одного вольного слова. И, что важнее, умел рассказывать. В пути и по вечерам, когда караван устраивался на ночлег, Петр Егорович заводил свои флотские байки — про шторма у туркменских берегов, про пиратов, про то, как однажды матросы выловили из воды бочонок с ромом и что из этого вышло. Голос у него был негромкий, ровный, с той легкой насмешкой, какая бывает у людей, много повидавших и давно не пугающихся.

Арина сама не заметила, как стала ловить себя на том, что ждет его рассказов, как тянется взглядом к его лицу, к седым вискам, к морщинам у глаз, когда он улыбается. Ей нравилось, как он хмурится, глядя на дорогу, как поправляет воротник, как негромко отдает распоряжения. Незаметно для себя она начала поглядывать на этого немолодого офицера с вполне определенным интересом