Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

В этот раз я шел спокойнее, чем накануне. Не выглядывал никого на углах, не менял шаг у витрин. Тень за спиной, если она и была, меня больше не пугала: теперь я знал, чья это работа, а знание, пусть и не радостное, все же лишает страха половины его силы.

Самарин принял меня, как всегда, без задержки. После выходного он был необычно бодр и свеж — даже и не скажешь, что вчера он куда-то ходил, как собирался накануне. В кабинете у него было тепло, на столе горела лампа, хотя за окнами еще не смеркалось — Юрий Федорович, как видно, работал с самого утра, не поднимая головы. Он выслушал меня, взял листы, пробежал глазами по первой странице, потом отложил их и посмотрел на меня.

— Хорошо, что принесли. У меня как раз для вас кое-что есть.

Помня, что в прошлый раз после таких слов он показал мне две негативные статьи в журналах, я напрягся. Но все оказалось куда проще. Он поднялся, прошел к шкафу, где у него лежали бумаги по губерниям, и вернулся с тонкой папкой.

— Пришли данные из Саратова. Статистика по грамотности здесь целиком. Возьмите, сверьте со своими расчетами.

Я принял папку, раскрыл. Цифры шли ровными столбцами, и мысленно я облегченно выдохнул: то, что я утром правил по памяти, теперь можно будет выверить точно. К счастью, наша с Настей оплошность не стала фатальной.

— Спасибо, Юрий Федорович. Это многое упрощает.

Он кивнул и вернулся в кресло. Некоторое время мы молчали. Самарин готов был продолжить свою работу и лишь ждал, когда я покину его. А я думал — стоит ли рассказывать то, что мне сказал Завадский, или нет. В итоге я решил ничего не таить.

— Я узнал, кто за мной следит.

Самарин поднял бровь.

— Вот как?

— Жандармы. Третье отделение. Вчера вечером приходил один из моих людей, из бывшей труппы — их опрашивали. Не в мундирах, по-граждански, но он их признал. Спрашивали обо мне: для чего приехал, с кем вижусь, давно ли сошелся с великой княгиней.

Я сделал паузу.

— Я думал на господина Чернышевского или его людей, может быть, кто-то из иностранцев мной заинтересовался — в салоне князя Одоевского я встретил прусского посланника. Но оказалось, что это полиция.

Самарин долго молчал, глядя на лампу. Потом потер пальцами переносицу и взглянул мне прямо в глаза.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил он, хотя по лицу его было видно, что мое заявление не вызвало у него удивления и он не стал говорить, будто это невозможно.

— Уверен. Слежка мне не померещилась, это факт. Вчерашний человек у фонаря и тот, что шел за мной к вам — наружное наблюдение. А слова человека из моей труппы указывают на того, кто этим занялся. Я не верю, что опрос моих людей и слежка — просто совпадение и работают разные группы.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Тогда я больше не будут отмахиваться от ваших слов, — заявил он мне. — И если вами заинтересовалось третье отделение, то дело серьезно. Оно не интересуется мелочами. Если за вами следят — значит, вас не просто заметили. Вас вписали в какую-то общую картину, о которой мы пока можем лишь догадываться.

— Или хотят вписать, — добавил я.

— Или хотят вписать, — согласился он. — Это, пожалуй, точнее.

Он помолчал, потом подался вперед и пытливо посмотрел мне в глаза.

— Скажите, Роман Сергеевич, есть ли у вас в Петербурге знакомства, о которых вам следовало бы промолчать? Люди, с которыми вы встречались не для дела и не по службе, но очень интересные жандармам?

Я выдержал его взгляд. Имя Федора Михайловича встало передо мной, но произносить его вслух сейчас, в этих стенах, показалось мне лишним. Не потому, что я не доверял Самарину — просто не хотел притягивать к писателю еще один внимательный взгляд.

— Есть, — ответил я коротко. — Но это частные визиты. И ничего противозаконного в них нет. Как и в моих беседах с этим человеком.

Самарин покачал головой, не соглашаясь с моим утверждением.

— Поймите, — сказал он, — у третьего отделения свои представления о том, что противозаконно, а что нет. Они не будут ждать, пока вы нарушите закон. Для того чтобы заняться вами, им достаточно известий, что вы дружили с теми, кто у них на примете.

Он замолчал, давая мне возможность назвать имя. Но не дождался. Тогда он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Мой вам совет — не нужно никуда бросаться и ничего объяснять. Ни в полицию, ни тому человеку, которого столь рьяно оберегаете. Лучше вообще с ним прервите на время общение. И продолжайте работать, как работали. Слежка — это неприятно, но пока это не обвинение. Пока это просто взгляд. Однако будьте осмотрительны: не пишите лишнего, не говорите при чужих, не оставляйте на столе то, что не предназначено для чужих глаз.

Я поднялся, взял папку с саратовскими данными.

— Я понял. Спасибо.

Уже у двери он остановил меня негромким голосом:

— И еще, Роман Сергеевич. Когда поедете домой, не прячьтесь и не ускоряйте шаг. Идите ровно. Те, кто смотрит, кормятся не вашим страхом — им нужен ваш неверный жест, который вы способны от страха совершить. Не давайте им его.

Я кивнул и вышел. В руке у меня была папка с цифрами, в кармане — письмо Кряжина о патенте и покупателе, а также конверт с деньгами. Две стороны моей жизни. Одна связана с реформой страны, и вторая — с изобретениями и деньгами. Обе способны изменить будущее. И обе мне дороги. Как бы не потерять их обеих от назойливости политической полиции.

Вернувшись домой, я снова вспомнил просьбу Кряжина. Лег, заложил руки за голову и стал перебирать в уме все, что еще неизвестно в этом времени, но уже можно воплотить. Как назло конкретных идей не приходило в голову. Все «мои» изобретения я «придумал», решая какие-то свои бытовые проблемы. Может, снова пойти этим путем? Не пытаться «придумать» просто что-то абстрактное, а оглянуться и посмотреть — что еще я хотел бы иметь под рукой в этом времени, но это еще не изобретено?