Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

раскаленная током. Свет без копоти, без масла и фитиля. В комнате ясно, как днем. Заманчиво, только я тут же себя осадил: нужен хороший вакуум, ровное стекло, надежная герметизация, а главное — электричество. Батареи тяжелые и дорогие, проводка по дому — целое предприятие, и нить должна не перегорать в первые же минуты. Без опытов, без стеклодува и без человека, который понимает в токах, тут не обойтись. Электричество сейчас развито слабо, а потому — откладываем идею в долгий ящик.

Потом я вспомнил, как мучаются местные служанки, да и Александра делилась своим тяжким опытом в постирке вещей. Почему бы не создать для этих нужд стиральную машину, для начала — хотя бы с ручным приводом? И вроде там ничего особо сложного быть не должно: деревянный бак, внутри — ребристый барабан на оси, сбоку ручка. Крутишь — белье в мыльной воде трется о ребра, и не надо часами гнуть спину над корытом. Это было ближе к жизни, но и тут вставали свои вопросы: дерево разбухает, железо ржавеет, вода сочится по швам. И кто станет покупать машину, если стирка руками ничего не стоит? Ну, разве что какие-нибудь дельцы. Были же в истории общественные прачечные.

Третьей пришла мысль про автоматический складной зонт. Пружина, спицы, кнопка — нажал, и купол раскрылся сам. Мелочь, а в дождливом Петербурге — золотая вещь. Вот только пружинная сталь нужна упругая и ровная, шелк непромокаемый, и весь механизм должен складываться без перекоса. Заводов под такую точность здесь, пожалуй, и нет.

Чем дольше я перебирал разные идеи, тем яснее понимал: я все это не вытяну. Одно дело — красивый рисунок на бумаге, другое — готовый чертеж, а лучше — изделие, образец. Каждая задумка упиралась в материалы, которых у меня нет, в мастеров, которых надо искать, или в технику, которой еще не придумали. Нужен был человек, который знает, что сегодня возможно, а что — пустая затея, и который сам работает руками. К тому же, стиральная машина довольна проста в конструкции. А что если ее уже придумали?

Из знакомых людей с инженерным образованием и подходящим кругозором у меня были Шпаковский и Костович. Но Шпаковского я пока отвлекать от опытов не хотел, а вот к Виталию Степановичу можно и зайти, заодно посмотреть — как там дело с двигателем идет. Он-то уж точно скажет, потянет ли нынешний уровень лампу или складной зонт или лучше подождать.

Решено: завтра с утра наведаюсь к нему. А там видно будет, какую из задумок пускать в работу первой. С этой мыслью я сам не заметил, как заснул.

Разбудил меня негромкий стук в дверь. Я приподнялся. За окном уже темнело.

— Роман Сергеевич, — позвал Тихон из-за двери. — Письмо принесли. Из Михайловского дворца, сказывают.

Я сел, велел войти. Тихон подал конверт плотной бумаги, еще хранивший холод улицы. Сломав печать, я развернул лист.

Писала не сама великая княгиня — почерк был канцелярский, ровный, казенный. Смысл умещался в нескольких строках: завтра, в полдень, Ее Императорское Высочество изволит принять Романа Сергеевича Винокурова. Быть непременно.

Я перечитал дважды. Не приглашение и не просьба — вызов. «Быть непременно» не оставляло места для отказа. Что же произошло, что мне пришел этот вызов? Я сложил письмо и убрал его в ящик стола. Спать как-то резко расхотелось.

В полдень я был в Михайловском дворце. Камердинер провел меня не в ту малую гостиную, где Елена Павловна обыкновенно принимала по делам, а в кабинет — тот самый, с заваленным бумагами столом и камином, от которого тянуло сухим жаром.

Великая княгиня стояла у окна. На ней было платье цвета темного вина, вокруг шеи шла тонкая тесьма кружева. Она не обернулась, когда я вошел, и я не сразу понял, следует ли мне садиться или ждать.

— Садитесь, Роман Сергеевич, — сказала она, по-прежнему глядя в окно.

Я сел. В кабинете было тихо, только дрова потрескивали. Вид великой княгини давал мне понять, что она чем-то весьма недовольна.

Тут женщина обернулась, и мои опасения подтвердились. Взгляд у нее был не злой, но тяжелый — так смотрят, когда уже не собираются тратить время на учтивости.

— Я позвала вас не для того, чтобы распекать, — начала она. — Хотя, признаться, у меня было и такое намерение. Вы работаете над делом государственной важности. Это значит, что с того дня, как ваше имя попало в бумаги комиссии, за каждым вашим шагом следят. Не одна пара глаз — десятки. Иные смотрят с интересом, иные с надеждой, а есть и такие, кому ваша работа поперек горла.

Она подошла к столу и взяла стопку журналов.

— Вы видели уже две статьи, которые вам показывал Самарин. Это не все.

Она положила журналы передо мной. Я узнал две обложки — те самые, что уже видел. Но под ними лежали новые номера, и на развернутых страницах я заметил пометки красным карандашом.

— Вот здесь. Читайте.

Я взял верхний журнал. Статья была короткая, злая. Автор, подписавшийся одними инициалами, разбирал мое предложение об артелях и называл его «пустой затеей человека, никогда не пахавшего землю». Во втором номере писали иначе, но вывод был тот же: реформа, сочиненная в петербургской гостиной, крестьянину не нужна и вредна.

Я отложил журналы.

— Я понимаю, — сказал я. — Возражений будет еще больше, а не меньше.

— Возражений, — повторила она, — бояться не надо. Бояться надо того, что стоит за ними. Каждое ваше неосторожное слово, каждое сомнительное знакомство, каждая ваша тайна — все это рано или поздно вытащат на свет и обернут против вас. И против дела, которое вы ведете.

Она помолчала.

— Поэтому у вас не должно быть от меня тайн. Совсем. Вы слишком мало пробыли в Петербурге, чтобы понять, как здесь работает молва. То, что вы скрываете сегодня, завтра вам припомнят как преступление.

Я смотрел на красные пометки в журнале и молчал.

— Или вы забыли, чем закончилась ваша скрытность в прошлый раз? — спросила она тише.

Я не забыл. Тогда я утаил, что Александра — моя кузина, и это стоило мне руководства проектом. Примирение далось потом дорого.

— Помню, — ответил я.

— Тогда я вас слушаю, — она села в кресло напротив и сложила руки на подлокотниках. — Самарин доложил мне, что за вами ходят люди третьего отделения. И что