Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Речь о молодом дворянине Винокурове. Вы изволили его принимать, и имя это вам, без сомнения, знакомо. Он состоит в работе над крестьянским делом под покровительством великой княгини Елены Павловны.

— Я помню юношу, — кивнул государь.

— Так вот, ваше величество, — продолжал князь, — человек этот, при всей своей даровитости, в последнее время притягивает к себе слишком много шума. Его проект критикуют в журналах — и справа, и слева. Бранят так, будто он успел сделаться главным врагом и тех и других.

Александр II нахмурился.

— Я читал кое-что. Статьи резкие.

— Резкие, — согласился Долгоруков. — Но дело не в самих статьях, а в том, что они показывают. Вокруг этого проекта уже не спор — раскол. Одни видят в нем посягательство на вековой порядок, другие — лишь полумеру, недостойную настоящего освобождения. Кто-то — покушение на основы самой деревни, ее устройства. И все они недовольны. А недовольство это, ваше величество, рано или поздно перекидывается с бумаги на улицы.

Он выдержал паузу, давая государю осмыслить сказанное.

— Реформа и без того идет тяжело. Сколько правок вносилось в прежние проекты? Сколько раз приходилось уступать то одной стороне, то другой? А тут является юноша шестнадцати лет и предлагает артели, заводы, какие-то новые порядки — и все это уже вносит раздор, прежде чем легло на ваш стол.

Император молчал. Долгоруков знал, что попал в самую точку: государь боялся не перемен, а того треска, с каким они разрывают общество. Страх этот был глубже политических расчетов.

— Но это еще не все, — сказал князь тише. — Я приказал навести справки о самом Винокурове. И обнаружились обстоятельства, которые меня, признаться, насторожили.

Он раскрыл папку и положил перед собой два листа.

— В родовом поместье у Винокуровых сейчас проживает перс, привезенный из-за моря. И это не простой работник, каких нанимают в услужение, для него и переводчика прислали. Также юноша сошелся с персидским аристократом, промышляющим торговлей, рисовал ему картины. Тот величал Винокурова своим лучшим другом. А человек этот, по нашим сведениям, близок к последователям бабизма.

Император перевел взгляд с лица князя на бумаги.

— Что за учение?

— Бабизм, ваше величество, это вера, родившаяся в Персии и зашедшая туда, куда подобные учения всегда заходят. Последователи ее поначалу говорят о нравственном обновлении, а кончают тем, что посягают на власть. В Персии их уже стреляли, и не раз. Но корень у них один — тот же, что у наших декабристов: им кажется, что мир несправедлив и что его надобно переделать, а переделать — значит, убрать тех, кто стоит сверху.

Государь помолчал. Слово «декабристы» в этом кабинете звучало особым грузом.

— Вы полагаете, Винокуров разделяет эти взгляды? — спросил он наконец.

— Не берусь утверждать, — осторожно ответил Долгоруков. — Но человек, который дружит с носителем таких идей, принимает от него людей и при этом сам перекраивает устройство деревни — такой человек заслуживает пристального взгляда. Не обвинения, ваше величество. Наблюдения.

Он снова выдержал паузу.

— Поэтому я и прошу вашего решения: продолжать ли мне работу по Винокурову, вызвать его на откровенный разговор, или покуда не предпринимать никаких действий?

Александр II поднялся и подошел к окну. За стеклом в свете фонарей кружился редкий снег.

— Наблюдайте, — сказал он минуту спустя, не оборачиваясь. — Только наблюдать. Без арестов, без обысков, без лишнего шума. Мне нужны сведения, а не скандал.

— Слушаюсь, — ответил князь.

— И чтобы бумаги ваши не расходились по рукам. Это дело останется между нами, пока я не решу иначе.

Долгоруков поднялся, поклонился.

— Будет исполнено.

Когда за шефом жандармов закрылась дверь, император еще несколько минут стоял у окна. Слова князя ложились на уже тревожное: раскол, бабиды, декабристы, юноша, за которым тянется слишком много нитей. Он не хотел делать из Винокурова врага, но и закрывать глаза нельзя. Крестьянская реформа — вынужденная мера, чего не понимают многие дворяне. Не проведи ее — и низы поднимутся. А это страшно. Но если провести ее бездумно, попутно обидев уже кого из влиятельных сословий, то получишь бунт иного толка — «сверху». И Александр Второй ощущал себя будто на тонком льду, который трещит и готов вот-вот расколоться, открыв под собой ледяную бездну.

Вернувшись к столу, государь взял чистый лист и собственноручно вывел несколько строк. Он приглашал великую княгиню Елену Павловну явиться во дворец на следующий день. Без подробностей, но так, чтобы она поняла: разговор будет серьезный.

* * *

Воронеж

Утро в Воронеже выдалось морозным и ясным. Арина проснулась поздно, когда солнце уже лизало заиндевевшие стекла. Ночью она наконец-то выспалась — впервые за всю дорогу. Тело еще помнило тряску дилижанса, но голова была свежая, и в груди вместо вчерашней усталости поселилось нетерпение.

Сегодня все должно решиться.

Она потянулась, откинула одеяло и босыми ногами ступила на холодный пол. Вздрогнула, засмеялась сама себе и крикнула Ирину. Та явилась тотчас, уже одетая, расторопная.

— Ванну, — велела Арина. — Горячую. И не скупись на воду.

Ирина засуетилась. Через час в меблированной комнате стояла медная лохань, от которой валил пар. Арина скинула ночную рубашку, заколола волосы и опустилась в воду. Горячая вода обожгла натруженное тело, а потом отпустила — медленно, от ног к плечам. Она закрыла глаза. Смывалась не только дорожная грязь, но и та прибитость, с которой она ехала все эти дни, кутаясь в платок и приваливаясь к холодному стеклу.

После ванны Арина велела Ирине найти куаферку. Та ушла и вернулась с нестарой еще женщиной в темном платке, с саквояжем. Куаферка осмотрела волосы барышни, поцокала языком, потом принялась за дело.

Арина сидела перед зеркалом и смотрела, как из нее делают другую женщину. Куаферка расчесывала пряди, взбивала их, закалывала на затылке, оставляя лицо открытым. Локоны у висков она накрутила на щипцы и пустила мягкими волнами вниз, к шее. Вышло не вычурно, но так, что лицо казалось нежнее, а взгляд — глубже.

— Хороша, барышня, — сказала мастерица, отступив на шаг.

Арина покосилась на Ирину.

— Не подхалимничай, — бросила та без выражения куаферке, помня вчерашнюю фыркотню своей госпожи на подобные слова.

Арина только хмыкнула. Она и сама видела: вышло то, что надо.

Платье выбрала то, что не слишком помялось в дороге — темно-синее, плотное, с белым воротничком. Оно обтягивало талию и выгодно открывало шею. А под него — корсет,