Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

а если еще и ударить их по кошельку, то получим не освобождение, а разорение дворянства. И кому от этого станет легче? Крестьянину? А надолго ли? Уж помещики из кожи вон вылезут, но постараются не давать крестьянину цены справедливой за его работу. А если государство крестьянина станет выгораживать, то лишится поддержки самой образованной части своего населения. Что ни говори, а сейчас абсолютное большинство должностей занимают дворяне. Науку двигают тоже в основном они. Не потому что крестьяне дураки — просто у них сейчас нет того же доступа к образованию, как у дворянского сословия. И как итог — в пику такому решению императора помещики начнут тихий саботаж, который поддержат и другие аристократы, связанные с ними родственными узами. И этот саботаж отразится в первую очередь как раз на крестьянине.

Дальше я написал то, что сам считал, может быть, самым важным. Психология.

Многие подневольные люди просто не привыкли отвечать сами за себя. Это не их вина — так их веками растили. Сначала за них решала община, потом — барин. Кто-то, получив свободу, сумеет устроить свою жизнь хорошо. Но большинство, оказавшись на воле без привычки к ней, просто не найдет себе места. Начнет перебиваться случайными заработками, понемногу опускаться и в конце концов впадет в нищету. Освободить — не значит бросить на произвол судьбы. Освободить — значит дать человеку дорогу.

И вот тут я подошел к самому главному. Государство дает не только долг, но и инструмент его погашения. Те самые артели.

Могут ли крестьяне вступать в них без долга? В теории — да. На практике — нет, потому что крестьяне консервативны и новое принимают с трудом. Только по необходимости. А долг и есть та самая необходимость. Сначала мужик пойдет в артель вынужденно, чтобы погасить выкуп. Это понятно и ему, и помещику, и государству. Но дальше сработает другой пункт — тот самый, из-за которого подняли шум славянофилы. Свободная смена артели.

Поначалу мало кто ею воспользуется. Но тот, кто почувствует в себе силы, уйдет туда, где лучше. Кто не способен и привык жить в крепости, тот ничего менять не станет — в какую артель определят, там и будет работать. И это тоже неплохо: работа у него будет, долг будет гаситься, заработок не пропадет. Зато остальные, кто решится, найдут себе лучшую долю, дадут пример соседям, и новое поколение, глядя на них, станет учиться распоряжаться свободой грамотно, к пользе государства.

Я откинулся на спинку стула и потер глаза. Перо отложил, чтобы не наставить клякс на свежем тексте.

Тут было самое сердце моего спора с обеими сторонами. Они спорили о том, сломается ли мужик, получив свободу. А я писал о том, что свобода без умения ею распоряжаться — беда. И что учить этому надо не страхом и не привязью, а делом. Когда человек на своем месте и работает не из-под палки, он и результаты показывает лучше. И доход свой увеличивает, и доход управляющего артели, и государства в целом. Всем выгодно, чтобы работник был свободен и при этом занят делом.

Оставалась третья группа — консерваторы. Эти вообще не хотели ничего менять. Реформа, по их словам, разрушит основу экономики России и вызовет потрясения. Читая их, я невольно качал головой: люди всерьез верили, что если ничего не трогать, то все само устоит.

Им я решил ответить историческим примером.

Если человек не получает свободу извне, он берет ее сам. Силой. Так было во Франции, в их Великую революцию. Тогда крови пролилось столько, что ею залило не только Париж, но и пол-Европы. И в первую очередь — кровь тех, кто не хотел давать свободу «черни». Консерваторам не мешало бы перечитать, чем кончили те, кто держался за старый порядок до последнего.

Я не пугал, я говорил прямо. Подобный сценарий возможен и для России, если не взять процесс в свои руки. И мало того: нашим мужикам еще и помогут враги со стороны. У них не получается завоевать нас в открытом бою — победить русскую армию на поле боя крайне трудно. А вот расшатать страну изнутри, подкинуть искру в уже тлеющее недовольство — это они умеют. И только если мы сами наделаем ошибок, у них что-то получится. Значит, наша задача — не дать им повода. Успеть решить крестьянский вопрос по-своему, не дожидаясь, пока его решат за нас и против нас.

Я дописал последний тезис, отодвинул листы и долго сидел, глядя на исписанные страницы. За окном уже давно встало солнце. День обещал быть солнечным. Даже погулять можно было бы. Но прежде все же стоит закончить работу.

Я собрал бумаги в папку и кликнул Тихона, чтобы запрягал лошадей. Через полчаса я вновь ехал на встречу с Юрием Федоровичем.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна явилась к императору к назначенному часу. Ее провели в кабинет государя без промедления — Александр Николаевич уже ждал, стоя у окна, и при ее появлении обернулся.

— Прошу, — он указал на кресло.

Княгиня села, поправила пышную юбку, дождалась, пока государь опустится напротив. Он не выглядел рассерженным, но был серьезен, и эта серьезность сказала ей больше любых слов: разговор предстоит не о пустяках.

Александр II начал без долгих предисловий.

— Я хотел спросить вас о Винокурове. Вы доверили юноше столь ответственное дело — работу над крестьянской реформой. Скажите, вам его кто-то посоветовал?

— Никто, — ответила Елена Павловна спокойно. — Роман Сергеевич сам обратил на себя внимание. Заинтересовал своим видением будущего, своими мыслями. Я увидела в нем человека, который смотрит дальше нынешнего дня.

Император выслушал ее, не перебивая, потом переплел пальцы.

— А известно ли вам, что Винокуров состоит в тесных отношениях с персами? В его родовом поместье живет перс, для которого даже переводчика прислали. И есть еще один — аристократ, которого подозревают в следовании учению бабизма. С ним ваш протеже сблизился, рисовал ему картины, тот называл Винокурова лучшим другом.

Елена Павловна не сразу нашлась, что ответить. Она умела владеть лицом, но император, внимательно за ней наблюдавший, заметил легкую тень, пробежавшую по ее чертам. Новость и вправду оказалась для нее неожиданной.

Он не дал ей времени, перейдя в наступление.

— Уверены ли вы, что Роман высказывает собственные мысли, а не является проводником чужой воли?

Вот тут княгиня подняла голову, и в ее голосе зазвучала прежняя твердость.

— В этом я уверена вполне. В разговоре о реформе