Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

И еще одно. Мне и раньше, еще в Царицыне, приходила мысль, что кто-то за спиной государя может проворачивать свои делишки. Использовать персидские связи в свою пользу, а виноватым при случае выставить меня. Тогда я отмахнулся от этой мысли, как от мухи: такое мне казалось невозможным — уж слишком я малой «сошкой» тогда был. Но теперь, покрутившись в столице, наглядевшись на интриги, доносы и шепоты, я уже не считал такой вариант невероятным. Напротив, он становился едва ли не самым правдоподобным.

Дома я снял шинель, повесил ее, не глядя, и прошел в зал. Настя и Александра поднялись навстречу — у обеих на лицах стоял один и тот же вопрос.

— Завтра у меня встреча с государем, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно поработать. Прошу вас до вечера меня не беспокоить.

Они переглянулись, но спорить не стали. Я дождался, пока дверь за ними закроется, сел за стол, разложил перед собой чистый лист и обмакнул перо.

За мной пришли к десяти часам — немыслимо рано по меркам высшей аристократии. Правда я к этому часу успел и позавтракать, и свою привычную зарядку сделать, и даже немножко заволноваться от предстоящей встречи. И был рад, что мне не пришлось ждать до полудня или дольше — тогда бы мог накрутить себя сильнее прежнего.

Пришли двое в статском, оба подтянутые, с выправкой военных, хотя мундиров на них не было. Старший — сухой, с залысиной и ледяными глазами — коротко поклонился и назвался. Фамилию я не запомнил, да она и не имела сейчас значения для меня.

— Роман Сергеевич, велено сопроводить вас в Зимний дворец.

Я вышел к ним уже одетый. Шинель застегивал долго, нарочно не спеша, чтобы унять дрожь в пальцах. Настя выглянула из дверей, но я едва взглянул на нее и качнул головой: не провожай. Она поняла и отступила вглубь квартиры.

У подъезда ждала карета. Обычная, без гербов, но с кучером в ливрее, по которой опытный глаз сразу опознал бы придворную принадлежность. Я сел, дверца захлопнулась, и мы тронулись.

Ехали молча. Сопровождающие сидели напротив, не глядя на меня, как сидят конвойные при арестанте, который пока еще не арестант. За окном проплывал заснеженный Петербург: фонари еще горели, но уже блекло, уступая серому зимнему свету. На Неве дымились проруби. У дворца, когда мы подъехали, стояли караульные, и вид их привел меня в странное спокойствие. Все. Дальше — только идти до конца.

Меня провели анфиладами, мимо гвардейцев, лакеев и зеркал, в которых я мельком ловил собственное бледное лицо. Потом двери отворились, и я вошел в кабинет.

Император сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка — я сразу узнал ее по кожаным уголкам: мой черновик реформы, тот самый, что я отдал Самарину. Александр Николаевич читал, водя пальцем по строке, и не поднял головы, когда меня ввели. Я остановился на указанном месте и замер.

В стороне, у окна, в кресле сидела Елена Павловна. Лицо ее было непроницаемо, как алебастровая маска. Ни тени вчерашнего бешенства, ни намека на участие — ничего. Она лишь равнодушно скользнула по мне взглядом и отвернулась к окну, будто там есть что-то более интересное, чем в этой комнате. И я понял: она сдержит слово. Свое вчерашнее обещание. Если мой доклад не понравится государю, она не шевельнет и пальцем, чтобы меня защитить.

От этого понимания внутри все сжалось, но вместе с тем стало и легче. Значит, рассчитывать не на кого. Только на себя.

Император дочитал страницу, закрыл папку, откинулся в кресле и наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, как у человека, который привык видеть насквозь, но не спешит с выводами.

— Я ознакомился с вашей работой, Роман Сергеевич, — произнес он. — Поговорим о ней. Но прежде… — он помолчал, — я хочу услышать о другом. О ваших отношениях с персами.

Я почувствовал, как в комнате будто понизилась температура. Государь говорил ровно, без угрозы, но именно от этой ровности веяло опасностью.

— Почему вы вообще утаили сей факт? — спросил он.

Я невольно покосился на Елену Павловну. Она сидела все так же прямо, не глядя на меня. Государь перехватил мой взгляд и чуть наклонил голову.

— Отвечайте при ней, — сказал он. — Скрывать вам больше нечего.

Я перевел дыхание. Значит, спросить приватно ни о чем не выйдет. Руки были опущены и свободно свисали вдоль боков, голос, когда я заговорил, тоже не дрогнул.

— Начну с самого начала, ваше императорское величество. Я познакомился с этим персом, когда он искал художника, чтобы написать портрет его жены в каджарском стиле. Сами понимаете, в Персии он официально не в чести, да и у нас мало бы кто решился, чтобы его супругу рисовали с обнаженной грудью. Он просил не разглашать ни его имени, ни цели визита. Но перед своим государем у меня тайн нет, — я позволил себе короткую паузу, — поэтому я расскажу все, как было.

Император слушал, не перебивая, и я продолжил.

— Как вы понимаете — сам стиль такой работы не подразумевает широкой огласки, — на этих словах государь машинально кивнул, соглашаясь с моими словами. И ободренный этим, я продолжил. — Потому его просьба не показалась мне странной. Работа ему понравилась. Позже он привез ко мне своих друзей с женами — им тоже понадобились такие портреты. Тогда же, ваше величество, у меня возникла одна мысль. Я задумал устроить массажный салон, где люди могли бы получать квалифицированный лечебный массаж. В Персии это искусство развито много больше, чем у нас. Поэтому в счет оплаты за работу я попросил прислать мне мастера по массажу. Он исполнил просьбу. Сейчас этот перс обучает моих крепостных лечебному делу, а в Дубовке идет строительство массажного салона.

Александр Николаевич подался вперед, опершись локтем о подлокотник.

— Знали ли вы, что этот перс — участник движения бабизма?

— Знал, — ответил я прямо. — Он сам признался мне в этом, когда позвал своих друзей.

Император не дал мне и мгновения передышки.

— Тогда ответьте: почему вы поддерживаете это движение? Вы желаете, чтобы нечто подобное появилось и в России?

Вот он, тот рубеж. Я почувствовал его остро, как чувствуют край обрыва под