Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Девушка распорядилась принести горячей воды, вымылась, расчесала волосы, надела чистую сорочку и долго сидела у зеркала, разглядывая свое лицо. Щеки горели, глаза блестели. Она знала, что красива, и теперь хотела, чтобы это увидел и оценил он.

За стеной было тихо. Служанку Арина отослала спать, сказав, что справится сама. И когда в доме все стихло, а за окном завыл ветер, она поднялась с кровати.

Пол был холодным, но она не надела носков — пошла так, босиком, в одной тонкой сорочке, чувствуя, как от каждого шага по телу пробегает дрожь и колышется под сорочкой ее тяжелая грудь. Дверь в комнату Петра Егоровича оказалась не заперта.

Арина остановилась на пороге. Внутри поселился страх. А вдруг он ее прогонит? Вдруг, те ростки отношений, что возникли между ними, мужчина сейчас растопчет самым решительным образом? Но внизу у Арины разгорался пожар, который не раз уже толкал ее на самые безумные поступки. И подавив накативший страх, она осторожно толкнула дверь.

В комнате у офицера было темно. Только шторы не до конца были задернуты, и из окна лился неровный лунный свет. И лишь благодаря нему Арина сумела разглядеть Петра Егоровича. Он лежал под одеялом, отвернувшись к стене. Только поверх одеяла мужчина выпростал руку. Замерев на миг, Арина прикрыла за собой дверь и шагнула к кровати. Под ее ногой скрипнула половица, от чего мужчина заворочался и повернулся. Больше ждать Арина была не в силах. Быстро преодолев оставшиеся метры, она наклонилась к полностью развернувшемуся к ней Скородубову и заткнула пытающийся вырваться у него вопрос своим поцелуем.

* * *

Петербург

Из Зимнего дворца я вышел один, без сопровождающих. Меня больше не вели — и это само по себе уже было ответом на вопрос «поверили мне или нет». Самым красноречивым из всех, что я мог получить сегодня.

Ступени, караул, скрип снега под сапогами. Все это доносилось до меня будто сквозь вату. И только когда я миновал ворота и оказался на набережной, а в лицо дыхнул ветер с Невы — я впервые за утро вдохнул без внутреннего напряжения.

На меня накатило облегчение. Настоящее, глубокое, такое, что хотелось остановиться прямо на тротуаре и постоять, глядя на лед.

Мне удалось. Я сумел доказать императору, что ничего дурного в моих помыслах не было. Что связь с Фаррухом — не измена и не заговор, а дело, в которое я вошел с одной мыслью: не навредить России. Если бы государь мне не поверил, он не отпустил бы меня так легко. Я успел понять, как здесь умеют прощаться, когда тобой недовольны — тихо, вежливо, с двумя сопровождающими до самой двери, за которой уже тебя ждет или карета полиции, или напутствие покинуть столицу в кратчайший срок.

Он поверил. Или, по крайней мере, не увидел во мне врага. А значит, еще не все потеряно. Я все еще на свободе, и реформа моя все еще существует.

Вот только одно не давало покоя: что дальше?

Послушает ли император мой совет — не гнать реформу на всю страну, а обкатать на одной губернии? Или сочтет это слабостью и сделает по-своему? А может, и вовсе решит убрать ее под сукно? Стоит ли мне дальше сидеть над бумагами, ждать новых замечаний, готовить ответы критикам — или все уже кончено и от меня останется только папка, которую могут, как отправить в дело, так и положить в стол до лучших времен?

Я не знал. И, поразмыслив, решил, что вряд ли мне кто-то скажет об этом, даже задай я вопрос напрямую. Надо просто ждать. Ждать, какое решение примет государь. Не навязываться, не лезть с вопросами, не напоминать о себе — во всяком случае, пока что.

А раз так, у меня наконец появилось время и на иные свои проекты, уже личного характера.

Но прежде чем к ним приступить, я решил сделать иное.

Через пятнадцать минут я добрался до телеграфа. Контора была недалеко, на углу, и в этот час внутри почти никого не было — только сонный чиновник за стойкой, да топившаяся печь, от которой шел сухой жар. Я вынул листок и написал коротко, без лишних слов: отцу, в поместье. Спросил, как идут дела с массажным салоном, не случилось ли чего, как здоровье домашних. В самом конце приписал, что жив и что все в порядке. Надо не забывать про родных, итак пишу им крайне редко.

Чиновник пересчитал слова, принял плату и пообещал, что к вечеру телеграмма уйдет. Я кивнул, вышел на улицу и пошел домой уже спокойнее — будто, отправив эти несколько слов, сбросил часть груза.

В квартире меня ждали.

Едва я переступил порог, как из комнаты выбежала Настя. Она была бледна и бросилась ко мне, схватила за рукав шинели, будто боялась, что я сейчас растаю.

— Ну что? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

Сняв шинель, я повесил ее на крюк, нарочно не торопясь, и только потом обнял ее за плечи.

— Все хорошо. Доклад государю я защитил.

Она выдохнула и крепко обняла меня в ответ, уткнувшись лицом мне в плечо.

— И что теперь? — донесся ее голос сквозь ткань моей рубашки.

— Теперь — ждать, — сказал я. — Просто ждать.

Из гостиной вышла Александра. Она встала в дверях, сложив руки, и смотрела на меня тем внимательным взглядом, каким смотрят не на брата, а на человека, только что вернувшегося с поля боя.

— Государь выслушал, — повторил я уже для нее. — Я ответил на его вопросы. Пока все обошлось.

Александра кивнула — коротко, сдержанно, но я видел, как разжались ее пальцы.

— А дальше? — не удержалась она от вопроса. Видно, не расслышала, что я говорил Насте.

— Дальше нас известят. Пока наше дело — не суетиться.

Приняв мой ответ, Александра улыбнулась и поздравила меня с успехом от прошедшего разговора. Для нее сам факт, что я вернулся — уже был немалой удачей. В комнате что-то сказала Софья и Александра вернулась к дочери, оставив нас с Настей вдвоем.

— А мы еще долго задержимся в столице? — вдруг спросила любимая и посмотрела на меня. — Скоро весна. Твой день рождения и…

Она не закончила фразу, но я понял ее намек. Мой день рождения и возможность нам наконец полноценно обвенчаться и стать мужем и женой.

—