Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Она поглядела на меня с сомнением, но в глазах уже зажегся тот самый огонек, какой бывает у нее перед новой затеей.

— А это больно? — спросила она вдруг.

— Нет, — я рассмеялся. — Ну, разве что если упадешь. Но я буду рядом.

Настя улыбнулась и снова прижалась ко мне. Так мы и стояли, пока Софья, раскрасневшаяся и счастливая, не накаталась вдоволь и не вернулась к матери. Пора было идти домой.

Возвращались в сумерках, когда в окнах начал зажигаться свет. Настя шла рядом, держа меня под руку, и время от времени оглядывалась на заснеженную реку, где уже стихал детский гомон. Я видел, что она довольна, и от этого мне самому становилось легко.

Пожалуй, прогулка вышла правильнее любых визитов к инженерам. Все остальное подождет. А Костович — тем более.

* * *

Тамбов

Утром Петр Егорович проснулся раньше обычного — сказалась многолетняя флотская привычка вставать ни свет ни заря, во сколько бы не заснул накануне. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как рядом тихо дышит Арина.

Она спала, прижавшись к нему всем телом, голая, разгоряченная, уткнувшись лицом ему в плечо. Одна ее рука лежала у него на груди, нога переплелась с его ногой. Волосы разметались по подушке. И Петр Егорович не шевелился, боясь разбудить ее, а сам думал, думал и думал.

Как до этого дошло?

Вчера, когда за окнами уже стояла глухая ночь, Арина явилась к нему в одной тонкой сорочке. Он помнил этот миг, как сейчас: тихо скрипнула половица в комнате, он оборачивается и видит фигуру девушки, и прежде чем он успел хоть что-то сказать, она метнулась к кровати и впилась в него поцелуем. Губы у нее были горячие, жадные, и от неожиданности он на мгновение растерялся, как мальчишка.

Но потом взял себя в руки. Отстранил ее, усадил рядом, заговорил. Старался говорить твердо, по-отечески. Напомнил, что он ее сопровождающий, что обещал отцу довезти ее до столицы в целости. Как ему смотреть в глаза Борису Романовичу, если между ними что-то случится?

Он говорил, а она молчала, опустив голову. А потом вдруг заплакала. Тихо, горько, вздрагивая плечами. И сквозь слезы забормотала, что жить без него не может, что он один у нее, что если он сейчас ее прогонит — она руки на себя наложит, ей все равно больше не для чего будет жить. Ведь она влюбилась в него и все мысли теперь только о нем.

Вот этих слов Петр Егорович испугался сильнее всего. Не того, что она сделает с собой, хотя и этого испугался, а того, что она говорила это с таким отчаянием, что не поверить было нельзя. Он попытался еще раз возразить, но она снова потянулась к нему, и он сдался.

Дальше все смешалось.

Арина оказалась горячей. Даже слишком. Не той робкой барышней, какой он видел ее в дороге, а женщиной, знавшей, чего хочет. И опытной — это Петр Егорович понял по тому, как умело и без стеснения она прижималась к нему, как находила его губы, как двигалась. Она была ненасытной, все не хотела заканчивать, тянула и тянула, а ее стоны звенели так, что он всерьез боялся, как бы они не разбудили весь дом. Он и шикал на нее, и прикрывал ей рот ладонью, но она только мотала головой и стонала громче.

Через пару часов она наконец выдохлась. Петр Егорович, честно сказать, был этому рад: такой марафон он в свои годы осилил уже с трудом, на одной воле да на мужской гордости. Стоило ей угомониться, как сон сморил обоих разом — выжатых, обессиленных, сплетенных в один узел.

И вот теперь он лежал и смотрел в потолок, а внутри был сплошной раздрай.

Как быть? Он человек честный, старых правил. Это не с вдовушкой ночь скоротать, когда оба понимают, что утром они разойдутся как в море корабли и никакого продолжения не будет. Тут иное. Молодая девица пришла к нему с чувствами, и раз уж он позволил себе на них ответить, раз уж так все случилось, то надобно жениться. И тут, по зрелом размышлении, все складывалось: Арина разведена, он вдовец, их положения позволяют заключить брак. Никто не посмотрит косо — по крайней мере, с точки зрения закона и приличий.

Но вот что скажет Борис Романович, ее отец? Как примет эту новость? Он доверил ему дочь, а вышло такое. И что ответят его собственные дочери — Анна и Анастасия? Петр Егорович поморщился, представив их лица. Арина почти их ровесница. Да, разница в возрасте мало кого смущает, бывают браки и с большим разрывом по годам. Но все равно для них Арина будет скорее подругой, чем мачехой. Как к старшей отнестись они к ней не смогут при всем желании. Если вообще примут факт, что их отец решил жениться.

В одном только Петр Егорович не сомневался: сама Арина согласна. Иначе бы вчера не пришла, не плакала, не грозилась наложить на себя руки, не признавалась в любви. Такое не придумывают ради забавы.

Он еще раз вздохнул и скосил глаза на спящую девушку.

И в этот самый миг Арина проснулась.

Она потянулась — медленно, по-кошачьи, выгибая спину, так что мужчине стала видна ее крупная грудь с большими ореолами сосков. И, даже не дав ему рта раскрыть, тут же прижалась всем телом, обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала:

— Как же я рада, Петр Егорович. Теперь вы — весь мой.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я все-таки собрался к Костовичу. Вчерашняя прогулка вышла правильной, надо выбираться из дома не только по делам, но и просто для отдыха. Однако затягивать с работой дальше было нельзя: пока государь решает судьбу реформы, я вполне могу заняться тем, что не требует ничьих разрешений.

Мастерская Костовича встретила меня привычным запахом масла, металла и каленого железа. Сам Виталий Степанович был на месте — встретил меня у верстака, вытирая руки ветошью, и глаза у него блестели тем особенным, счастливым блеском, какой бывает у человека, у которого все получилось.

Двигатель был готов.

Он стоял в углу, с подведенными трубами и закрепленный какими-то кронштейнами, и ровно, низко гудел, работая. Я подошел ближе, разглядывая, как дрожит корпус, как ходит поршень, как выбивается из-под клапана выхлопной