Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

В столице мне тоже уже успело надоесть.

Глава 20

14 — 15 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Встреча с императором морально меня вымотала. Легко быть смелым, когда идешь против человека. Но совсем иное — когда стоишь против системы, и даже целой страны, которую олицетворяет собой правитель. Мне в России еще жить и покидать ее я не хочу. Потому и волновался. К тому же я патриот. Сам от себя подобного не ожидал. В прошлой жизни быть патриотом было не то чтобы чем-то плохим, но рвать жилы, зная, что большинство стоящих у власти людей смотрят на страну просто, как на «кормушку» и твои усилия используют не во благо этой самой страны, а ради собственного обогащения… казалось чем-то неправильным и вызывало внутреннее отторжение. Здесь же несмотря на то, что у власти тоже есть такие люди, однако в той же Дубовке и Царицыне дворяне, с которыми я общался, не вывозили заработанные капиталы в Европу. Может быть, в столице они так и делают, но пока лично с этим я не сталкивался, а все те, с кем мне довелось пообщаться, воспринимают Россию именно как Родину. Страну, в которой они живут, а не только зарабатывают. И это накладывало свой отпечаток.

Я все это к чему. Моя работа над реформой не казалась мне из-за такого отношения чем-то неважным, а потому хотелось, чтобы она получила возможность воплощения в жизнь. И хоронить ее, потакая своей гордыне, высказывая императору «это не ваше дело, с кем я общаюсь в свободное время» было глупо. Потому я и не стал от него ничего утаивать. Неужто пропитался местным духом «служения»? И не стоит забывать, что такие резкие слова по отношению к государю гарантированно привели бы меня на каторгу. И никто бы мне уже не помог ее избежать, потому что император — последняя и высшая инстанция. Даже мои родители бы палец о палец не ударили, чтобы попытаться меня с той каторги вызволить. Осознание этого и продиктовало такое мое желание ничего не скрывать от Александра Второго.

Но сейчас все позади. Я дома, не под конвоем, и есть надежда, что моя работа все же пробьет себе «дорогу в жизнь». Настроение было такое, что хотелось чем-то занять себя — но не бумагами, не тезисами и не спорами. Пока император решает, что делать с моей реформой, толку сидеть над ней все равно нет.

Потому я решил навестить Костовича. Давно собирался, да все не выходило: то реформа, то диспут, то слежка. А теперь самое время вернуться к своим задумкам, к тем делам, что я так долго откладывал. Инженер, поди, уже и ждать перестал.

Я уже взялся за шинель и стал прикидывать, как лучше добраться до его мастерской, когда в прихожую вышла Настя. Остановилась, посмотрела на меня и все поняла без слов.

— Ты опять куда-то? — спросила она, и в голосе ее не было упрека, но было что-то другое, отчего мне стало неловко.

— К инженеру, — ответил я. — Надо проведать Костовича.

Настя подошла ближе и положила ладонь мне на руку.

— Роман, пойдем, погуляем. Ну пожалуйста. Давно никуда не выбирались вместе. А повод есть — у тебя доклад у государя прошел, да еще успешно — ты сам сказал о том.

Я помедлил. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее стояла не капризность, а самая обыкновенная усталость. Она ведь и правда все это время сидела дома, ждала, не находила себе места, пока я пропадал во дворцах и канцеляриях.

— И потом, — добавила она тише, — я просто устала сидеть в четырех стенах и гадать, с какими новостями ты вернешься, — подтвердила, сама того не зная, мои мысли любимая.

Я вздохнул, повесил шинель обратно и улыбнулся.

— Хорошо. Идем гулять. Костович от меня никуда не денется.

Настя просияла и тут же кинулась звать Александру с Софьей. Я и оглянуться не успел, как мы вчетвером уже спускались по лестнице и выходили на улицу.

День выдался ясный, легкий, без ветра. Снег скрипел под ногами, над крышами висело низкое бледное солнце, и воздух был таким чистым, что каждый вдох будто промывал изнутри. Мы шли не торопясь, мимо набережной, мимо лавок с заиндевевшими вывесками, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время ни о чем не думаю — просто иду и смотрю по сторонам.

Дошли до реки. Лед был укатан, и на нем кипела детвора: кто с санками, кто просто с визгом носился по скользкому насту. Софья, едва завидев это, дернула Александру за руку и запрыгала на месте.

— Маменька, можно? Можно и мне?

Александра не сразу согласилась, но, осмотревшись и убедившись, что старшие дети катаются в стороне и малышей не зашибут, кивнула. Софья с радостным криком побежала к ребятне, а Александра осталась на берегу, не сводя с нее глаз.

Мы с Настей встали чуть поодаль. Она взяла меня под руку и прижалась щекой к плечу. От нее пахло морозом и чем-то теплым, домашним. Я смотрел на лед, на санки, на смеющихся детей — и вдруг поймал себя на неожиданной мысли.

В прошлой жизни, до всего этого, я любил иногда выбраться на каток. Встать на коньки и погонять по льду, разогнаться так, чтобы ветер засвистел в ушах. Не ради спорта даже, а ради этого ощущения — легкости, скорости, свободы.

Я усмехнулся про себя. Сейчас у меня и коньков-то нет. Да и лед на Неве — не залитый каток с бортиками, а дикий, с трещинами и торосами, где-то припорошенный снегом.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Настя.

— Да так, — я кивнул на лед. — Вспомнил, что когда-то любил кататься на коньках.

Она удивленно подняла брови.

— Ты? На коньках?

Можно было подумать, что ей незнакома эта обувь, однако я отчетливо видел, как вдалеке парочка подростков рассекает по льду на чем-то отдаленно напоминающем коньки. Нет, тут скорее Настя удивилась самому факту моего увлечения, ведь я ей никогда о таком не говорил.

— Представь себе, — я хмыкнул. — А ты умеешь?

Настя покачала головой.

— Нет. Даже не пробовала.

— Надо бы исправить, — сказал я, уже прикидывая, где в