Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

ногой. От моего ответа зависело, продолжится ли разговор — или все оборвется прямо здесь. И не только разговор. Я понимал: одно неверное слово, и за дверями этого кабинета меня будут ждать уже не сопровождающие, а конвой.

Врать я не хотел. Да и не смог бы — государь смотрел так, что ложь застряла бы в горле. Я ответил честно.

— Некоторые идеи, заложенные в учении Бабы, мне действительно нравятся. В частности — свобода для всех людей. Именно потому я и взялся за поручение ее высочества, — я коротко глянул на Елену Павловну, но она не шелохнулась, — разработать свой вариант освобождения крестьян. Но я не поддерживаю насильственную смену власти. И я никогда не стал бы продолжать сотрудничество с персом, если бы знал, что он замышляет свергнуть власть в своей стране вооруженным путем.

Император молчал. Я выдержал его взгляд и заговорил дальше, решив выложить все «карты».

— Фаррух, так зовут этого перса, рассказал мне, что влияние Британии при дворе шаха растет. И что к главе их учения обратился посланник России с предложением: создать между сторонниками бабизма и русскими представителями общее дело, выгодное и России, и Персии. В качестве такого дела Фаррух предложил прокладку железной дороги от Решта до Тегерана. Главное условие — в проекте не должны быть задействованы сторонники шаха. Так участники бабизма хотят показать России, что в их рядах достаточно влиятельных и богатых людей. И что Россия сможет опереться на них во внешней политике, если дружба с шахом пошатнется из-за попыток британцев вбить клин между Персией и Россией. Что, по его словам, происходит уже сейчас.

Я перевел дух.

— Ко мне Фаррух обратился, потому что знал: я не вхож в официальные структуры власти. Значит, сведения не дойдут до шаха и его сторонников. Для него это было крайне важно. И о том же он просил меня, потому я и не говорил никому о нашей связи уже здесь, в Петербурге. Как я вижу — тайны здесь недолго таковыми являются, даже если просто молчишь о чем-то.

Император слушал все так же внимательно, но я заметил, как на слове «посланник» его бровь едва заметно дрогнула.

— Фаррух убеждал меня, — продолжил я, — что вашему величеству известно об этом контакте между российским посланником и главой бабидов. Но, с его слов, официально вы станете от этого открещиваться, чтобы не испортить отношения с шахом.

Вот тут Александр Николаевич поднял голову, и я впервые увидел в его лице неподдельное изумление.

— Я?.. — переспросил он. — Я об этом ничего не слышал.

Он произнес это тихо, почти шепотом, и этот тон дал мне четко понять: государь говорит правду. Он действительно не знал.

И вот тут мое спокойствие дало трещину.

Выходит, меня обманули. Вопрос был лишь в том, кто именно: сам Фаррух — или те, кто дал ему такое поручение. Я помнил свою встречу с персом, его спокойные глаза, его уверенность. Нет, Фаррух не лгал мне. Или, по крайней мере, сам верил в то, что говорил. Выходило, что и его могли обмануть, подсунув ему ложь за чистую монету, чтобы он передал ее дальше.

— Почему вы поверили словам этого перса? — спустя пару секунд спросил император.

Несмотря на возникшее смятение, я ответил без колебаний:

— Они звучали логично, ваше величество. И главное — его предложение не вредило России, а для меня это было самое важное.

Государь помолчал, глядя на меня, потом медленно кивнул и придвинул папку с реформой к себе поближе.

— Хорошо. К этому мы еще вернемся. А теперь, — он раскрыл папку снова, — поговорим о вашей работе.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Александр Николаевич поерзал в кресле, принимая более удобную позу, и перевернул очередную страницу. Папка, принесенная накануне, лежала перед ним раскрытой, и государь уже третий раз возвращался к одним и тем же местам — не потому, что не понимал написанного, а потому, что хотел уловить за строками самого автора.

Проект был цельным. Этого у него не отнять. Роман Винокуров не писал в угоду одной стороне — ни помещикам, ни крестьянам, ни чиновникам. Он выстраивал здание, в котором каждому сословию отводилось место, но с каждого и спрашивалось. Дворянин лишался прежней безграничной власти над людьми, но сохранял землю и доход. Крестьянин получал свободу, но вместе с ней и долг, и обязанность научиться свободой пользоваться. Купец, промышленник, священник, артельщик — всех этот документ так или иначе задевал, всем что-то давал и у всех что-то отнимал.

Император медленно провел ладонью по исписанным листам. Вот оно. Вот корень всей той ярости, что поднялась в журналах со всех сторон. Люди не любят меняться. А тут меняться пришлось бы всем, и каждому — в том, что ему дороже всего. Крестьянину — расстаться с привычкой жить общинным укладом. Помещику — с властью, которая казалась незыблемой. И даже тем, кто стоял в стороне от реформы — купцам, чиновникам, столичным сановникам — всем пришлось бы перестраивать привычный уклад, потому что менялась сама экономическая модель государства.

Александр Николаевич поднял глаза к окну, за которым медленно падал снег. Проект Винокурова, если принять его всерьез, означал фундаментальный сдвиг. Не поправку к старому порядку, не заплатку на кафтане — настоящий разлом, после которого внутреннее устройство империи станет иным. Это пугало. Но в этом же крылся и шанс. Тот самый рывок вперед, о котором мужчина размышлял все чаще: социальный, экономический, технологический. Если выйдет — Россия встанет на новую ступень. Если нет — осколки соберут не скоро.

В дверь постучали и доложили о прибытии Винокурова. Государь не стал отрываться от перечитывания заинтересовавшего его момента и велел пригласить юношу.

Разговор император начал не с реформы намеренно. Сначала — персы. И не от пустого любопытства. Ему нужно было понять главное: этот проект — собственное детище юноши или за его спиной стоят иностранные руки, которые водят пером через доверчивого провинциала. От этого зависело все дальнейшее: и судьба реформы, и судьба самого Романа.

Пока молодой дворянин рассказывал о знакомстве с персом — о портрете для его жены, о друзьях иностранного подданного, о массажном салоне — Александр Николаевич слушал и мысленно сверял его слова с донесениями третьего отделения. Все сходилось. История звучала буднично и правдиво, как звучат рассказы о делах, в которых нет ничего преступного. Ни запинки, ни попытки что-то смягчить. Здесь у государя вопросов