Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

он не теряется, спорит, приводит доводы, которых нет ни в одной присланной бумаге. Он выдает новые идеи, и я видела, как они рождаются — прямо при мне, в беседе. Маловероятно, что человек, читающий с чужих слов, так свободно выдавал бы новые идеи, которые рождаются в процессе разговора.

Александр II помолчал, переваривая ее ответ.

— Пусть так. Но его реформа уже вызвала острую реакцию в обществе. Справа и слева, — он сделал паузу, — и никто ее не стремится поддержать. Это грозит расколом, а раскол нам сейчас опаснее всего.

Елена Павловна чуть наклонила голову.

— Ваше величество, полностью довольных не будет ни к одному варианту реформы. Ни к версии Романа, ни к тем, что предлагались ранее. Такова природа этого дела: оно задевает слишком многих. А потому не надо искать одобрения всех — надо просто объяснить критикам, почему они не правы. Спокойно и по существу.

Она сделала короткую паузу и добавила:

— Чем сейчас юноша и занимается. Черновик реформы он уже завершил.

Император поднял на нее глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление.

— Завершил? — переспросил он. — Столь скоро? Я полагал, работа займет у него куда больше времени и он попросит себе отсрочку.

— Роман Сергеевич умеет удивлять, — не без доли удовлетворения заметила княгиня. — Он сделал дело раньше срока и теперь готовит ответы на критику.

Александр II поднялся и прошелся по кабинету. Елена Павловна молчала, ожидая его слова.

— Хорошо, — произнес он наконец, остановившись у стола. — Завтра явитесь ко мне вместе с ним. Хочу лично посмотреть, как он развернул свои идеи в конкретные действия. И что готов ответить на критику.

Княгиня поднялась.

— Как прикажете.

— И велите ему подготовиться как следует, — добавил император, глядя на нее с прежней серьезностью. — Я хочу слышать не юношу, который ищет моей похвалы, а человека, который знает, зачем пришел.

Елена Павловна поклонилась.

— Он будет готов.

* * *

В Михайловский дворец Елена Павловна вернулась в скверном расположении духа. Ей хватило одного взгляда на прислугу, чтобы та поспешила скрыться в коридорах, не задавая лишних вопросов. Княгиня прошла к себе, сбросила накидку и застыла у окна, глядя на заснеженный сад, но не видя его.

Она думала, что в последнем разговоре Роман все понял. Что он наконец поведал ей все свои тайны, покаялся в знакомстве с Достоевским, и на этом дело закрыто. А выходило иначе. Император одним небрежным вопросом открыл ей то, о чем юноша умолчал.

Значит, жандармы действительно следили за ним. Это ему не показалось, и его догадка была верной. Вот только причина оказалась не в Достоевском, на которого указал Роман, а куда серьезнее. Персы. Бабизм. Аристократ, называющий Винокурова своим лучшим другом. Женщина сжала тонкие пальцы в кулак.

Она все поняла. Юноша не мог не осознавать истинной причины интереса третьего отделения. И оттого выдал ей «безопасный» вариант — писателя с сомнительным прошлым. Удобно, почти правдоподобно, а главное — ничего не объясняет. Он снова ушел от откровенности. Снова оставил ее в неведении, заставив выглядеть перед государем хуже, чем следовало.

— Как он мог⁈ — вырвалось у нее в пустоту комнаты.

Внутри бурлило негодование. Не столько из-за самих персидских связей — мало ли с кем сводит дорога молодого человека — сколько из-за того, что он посмел решать за нее, какую правду ей знать. В который раз! Она ввела его в свой салон, поручилась за него перед императором, вытащила из немилости. А он в ответ на доверие подсунул ей полуправду.

Елена Павловна дернула за шнурок звонка. Явившийся слуга послушно вытянулся у двери.

— Вызвать ко мне Винокурова, — приказала она сухо. — Немедленно.

Лакей замешкался на долю секунды.

— Ваше императорское высочество, Роман Сергеевич уже здесь, во дворце. Изволит беседовать с Юрием Федоровичем.

Княгиня медленно повернулась к нему.

— Тогда приведи обоих, — сказала она ледяным тоном. — И Винокурова, и Самарина. Сейчас же.

* * *

Самарин сидел за столом, склонившись над моей рукописью. Я вошел, поздоровался и положил рядом с бумагами несколько листов со своими тезисами. Юрий Федорович поднял на меня взгляд, кивнул на кресло и снова уткнулся в текст. Он дочитывал главу, водя по строкам кончиком карандаша, иногда останавливаясь и что-то помечая на полях.

Я молчал, не мешая. Смотрел на его лицо: хмурился он, но не так, как хмурятся, когда видят чужую глупость. Скорее как человек, который прикидывает, где еще можно докопаться до слабого места.

Наконец он откинулся в кресле и устало посмотрел на меня.

— В целом, Роман Сергеевич, работа цельная. Я доволен тем, что вижу. Остальное покажет практика — насколько жизнеспособным окажется ваш проект в деле.

Я кивнул. От Самарина это была высокая похвала, других он не раздавал.

— Я принес контр-тезисы, — сказал я и кивнул на свои листы. — По журнальным нападкам. Взглянете?

— Любопытно, — Юрий Федорович придвинул листы к себе и принялся читать, сразу уйдя в текст с головой.

Я сидел, наблюдая за ним. Первую страницу он прочитал быстро, вторую — медленнее, на третьей задержался, пошевелил губами, будто пробуя на вкус мою мысль про свободу выбора из Писания. Потом вернулся на страницу назад, что-то сравнил.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел слуга. Самарин поднял голову с неудовольствием человека, которого оторвали от дела.

— Ваше высокоблагородие, Роман Сергеевич, — проговорил слуга, посмотрев на нас по очереди, — ее высочество великая княгиня изволит ждать вас у себя. Немедленно.

Самарин бросил на меня короткий взгляд. Я — на него. По спине пробежал холодок, тот самый, какой бывает, когда понимаешь: случилось что-то, о чем ты пока не знаешь, но заранее чувствуешь произошедшие проблемы.

— Хорошо, — сказал Юрий Федорович, поднимаясь. — Идемте, Роман Сергеевич.

Я собрал свои листы, сунул в папку и вышел за ним. Шли молча. Коридор Михайловского дворца показался мне длиннее обычного, шаги отдавались от мрамора как-то гулко и зло.

Что могло понадобиться Елене Павловне так срочно? Я перебирал в уме: реформа готова, тезисы на руках, с Достоевским я встречи прекратил, как она и велела. Что еще?

Мы вошли. Великая княгиня стояла посреди комнаты, выпрямившись, как перед строем. Лицо ее было белым от сдерживаемой ярости. Она не предложила сесть.

Едва за нами закрылась дверь, она заговорила. Голос звенел, и в нем было то,