Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

который утянет небольшой животик Арины. Впрочем, в путешествии былая небольшая полнота почти полностью сошла, оставив взгляду приятную стройность тела. Арина покрутилась перед зеркалом, ущипнула щеки, чтобы вернуть румянец.

Затем села к столу и написала короткую записку. Слов было немного, но она переписывала их дважды: просила Петра Егоровича составить ей компанию за ужином — пока есть такая возможность, покуда Воронеж еще стоит перед ними со своими огнями и теплыми залами.

Ирина унесла записку, вернувшись уже минут через пять — ведь офицер снимал комнату в этом же доме. Лицо у нее было довольное.

— Согласился, барышня. Велел передать, что будет рад.

Арина сдержанно кивнула, а у самой внутри все поднялось разом. Она села к зеркалу, поправила локон, подышала на ладони — не дрожат ли.

К вечеру она уже не находила себе места. Когда за окном сгустились сумерки, а по стеклу поползли синие тени, Арина накинула на плечи меховую накидку и вышла в коридор.

Петр Егорович уже ждал ее у порога. Он стоял, заложив руку за борт сюртука, и при ее появлении обернулся. И замолчал.

Это молчание Арина запомнила сразу. Скородубов смотрел на нее не как на спутницу по неудобной дороге, не как на дочь приятеля, за которой велено присматривать. Он смотрел так, как смотрят на красивую женщину, внезапно оказавшуюся перед тобой в темном коридоре.

— Сударыня, — проговорил он наконец и чуть поклонился. — Вы сегодня… необыкновенны.

Арина почувствовала, как по щекам разливается тепло, и опустила глаза. Именно этого она и добивалась. Именно этот взгляд хотела поймать.

— Вы слишком добры, Петр Егорович, — ответила она, стараясь, чтобы голос не выдал ее торжества.

Он подал ей руку, и они спустились к выходу.

На улице было звонко и морозно. Извозчик ждал у крыльца; лошадь пофыркивала, из ноздрей валил пар. Скородубов усадил Арину, укрыл ей ноги пледом и сел рядом.

Ехали недолго. Ресторан отыскался на главной улице — двухэтажный, с освещенными окнами, от которых на снег ложились желтые полосы. Внутри пахло жареным мясом и воском. Было людно, но не шумно. Их провели к столу у окна, и Арина сняла накидку, подставив свету лицо.

Заказали ужин: уху, жаркое, вино. Петр Егорович держался все так же учтиво, но Арина замечала — он стал смотреть на нее иначе. Украдкой, когда она опускала глаза к тарелке. Задерживал взгляд на ее шее, на обнаженных запястьях, на локонах у висков.

Она ловила эти взгляды и молчала, не мешая им.

Говорили о пустяках — о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. Арина смеялась его рассказам, но думала не о них. Она думала о том, как он сидит напротив — статный, спокойный, с седыми висками и сильными руками, и как впервые за весь путь не смотрит на нее сверху вниз.

Когда подали вино, Петр Егорович поднял бокал.

— За то, чтобы Воронеж запомнился вам не только холодом, — сказал он.

— Уже запомнился, — ответила Арина и улыбнулась одними губами.

Он не отвел глаз. И она впервые не опустила своих.

* * *

Он пришел за ней ровно к назначенному часу и остановился в коридоре, едва она вышла из дверей.

Петр Егорович ожидал увидеть прежнюю Арину — усталую, закутанную, с обветренными щеками и дорожной бледностью. А увидел женщину. Платье темно-синее, плотно облегавшее талию, открытая шея, волосы уложены так, что лицо казалось старше и тоньше. Он не сразу нашелся, что сказать, и оттого поклонился чуть ниже, чем следовало. Впервые за весь путь Скородубов поймал себя на мысли, что Арина — не дочь его знакомого, не девочка, за которой велено присматривать в дороге, а взрослая, красивая девушка. Мысль эта была неловкой, как чужое письмо, нечаянно прочитанное.

Он подал ей руку, и они вышли на мороз.

Уже сидя в санях и чувствуя рядом ее плечо, Петр Егорович признался себе в том, в чем давно не давал себе отчета. Он вдовец, но не монах. Случались у него редкие встречи с вдовами в Царицыне — тихие, без огласки, на один-два вечера. Случалось и в портах, когда он уходил в рейд: мужское естество брало свое, и он не видел в том греха, если все обходилось без обмана и без обещаний. Тело свое он знал и молчал о нем, как молчат о приливах и отливах.

Жениться вторично он не пытался. Сначала держала служба, потом — дочери. Аня и Настя росли на его глазах, и всякий раз, когда он думал о второй жене, перед ним вставал один и тот же страх: она невзлюбит его девочек. Пока он в море, новая хозяйка станет портить им жизнь — из ревности к покойнице, из нелюбви к чужим детям, из простого женского ехидства. Скородубов знавал такие семьи и не хотел повторения их судьбы уже у себя. Аня и Настя были всем, ради чего он возвращался на берег.

И вот теперь, сидя рядом с Ариной, которая так старалась ему понравиться, он впервые подумал: а ведь его девочки уже не маленькие. Анастасия — невеста, вот-вот уйдет в семью мужа. Анна писала, что хочет жить в Петербурге — потому он и едет туда, чтобы своими глазами посмотреть, как устроилась старшая. Обе дочери скоро покинут отчий дом. И кто тогда будет ждать его из походов? Кто выйдет на крыльцо, заслышав колокольчик? Ради кого ему стремиться в дом, желать успешного завершения похода?

Он покосился на Арину. Она сидела прямо, глядя перед собой, и на ее щеках от мороза проступал румянец — или не от мороза.

В ресторане, куда они приехали, было тепло и шумно. Их провели к столу у окна. Арина сняла накидку, и Петр Егорович снова невольно задержал на ней взгляд — на шее, на тонких запястьях, на локонах у висков. Он понимал: она сделала все это для него. Не просто принарядилась — постаралась понравиться, привлечь, заставить его увидеть в ней женщину. И ведь добилась. Он видел.

Она смеялась его рассказам, смотрела прямо, не опуская глаз, и в этом взгляде было то, чего не спутать ни с чем: интерес, смешанный с надеждой. Петр Егорович ловил его и делал вид, что не замечает. Говорили о пустяках — о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. А между словами висело другое, о чем оба молчали.

За