Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— Вы снова солгали мне! — с этого она начала, глядя мне прямо в глаза. — В последний раз, здесь, в этом самом кабинете, вы уверяли, что причиной слежки стал Достоевский. Удобно! Красиво! Почти правдоподобно! А на деле — вы прекрасно знали, что все куда серьезнее.

От удивления и непонимания, я открыл рот, чтобы спросить — что она имеет в виду, но женщина взмахнула рукой, не дав мне вставить ни слова.

— Молчите! Персы, Роман Сергеевич! Бабиды! Аристократ, который величает вас своим лучшим другом! Вот что интересует третье отделение, а вовсе не ваши литературные знакомства! И вы это знали. Не могли не знать. И все равно подсунули мне версию поудобнее, чтобы я перед государем выглядела дурой, которая не знает собственного протеже!

Она говорила, не останавливаясь, и каждое слово хлестало наотмашь. Самарин стоял рядом, мрачный, и молчал.

— Я ввела вас в свой салон! — продолжала Елена Павловна. — Я поручилась за вас, вытащила из немилости, в которую вы сами впали из-за своей скрытности, дала вам дело, за которое другие отдали бы жизнь. И надеялась хоть на каплю благодарности! А вы отплатили мне полуправдой!

Она наконец перевела дух, но я видел: она еще не закончила.

— С меня довольно, — сказала княгиня уже тише, но оттого страшнее. — Больше вы можете не рассчитывать на мое покровительство. С таким отношением — нет. Я полностью разочарована в вас, Роман Сергеевич.

Она сделала шаг ко мне.

— Завтра перед императором вы будете защищать свой проект сами. Один. Если оступитесь — я вас поддерживать не стану.

Повисла тишина. Я стоял, полностью растерянный и ошарашенный, и смотрел на нее, пытаясь найти слова. Но она не ждала моих оправданий — она уже все решила.

— Можете идти, — бросила Елена Павловна, отвернувшись к окну.

Самарин тронул меня за локоть. Словно пребывая в мутной толще воды, я развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

Глава 18

13 — 14 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Мы вышли из кабинета, и дверь за спиной закрылась с мягким, вкрадчивым щелчком. У меня создалось ощущение, что за мной заперли комнату, в которую больше не ждут моего возвращения. Самарин молчал, я тоже не находил слов. В ушах еще звенел голос Елены Павловны, и я шел по коридору, глядя под ноги, будто пол подо мной мог провалиться.

Как до такого дошло?

Я перебирал все по порядку, как перебирают рассыпавшиеся листы. Фаррух. Связь с ним стала для меня тем самым роковым набатом, поминающим мои хорошие отношения с Великой княгиней. Но я, при всем желании, не мог рассказать о нем Елене Павловне — не потому, что боялся, а потому, что это казалось мне делом совсем другого порядка.

Фаррух сам просил меня свести его с кем-нибудь из купцов или аристократов, кто не имел бы прямого отношения к официальной власти. Речь шла о железной дороге. Затея выходила долгая, на годы, но простая по сути: сначала дорога приносит пользу и России, и Персии, торговля идет бойчее, люди видят выгоду. А потом, на этой выгоде, как на готовом основании, можно было бы показать: последователи бабизма — не враги империи, они не собираются свергать шаха силой. Фаррух не из тех, из старых, радикальных, что видят только кровь и бунт. Он другое поколение, другая порода. Такое у меня сложилось впечатление при общении с ним.

Вот только руки у меня не дошли до воплощения этого плана в жизнь. Я весь ушел в реформу: черновик, замечания Самарина, тезисы, диспут, опять черновик. Дни сливались в один сплошной поток, будто я на бешеных скачках, и на персидские дела не оставалось ни часа. Я откладывал их на потом, на «когда закончу», и это «потом» так и не наступило.

Единственное, за что я корил себя по-настоящему — слежка. Надо было сообразить сразу: раз жандармы сели мне на хвост, они не ограничатся Петербургом. Пошлют запрос в Царицын. А там местный жандарм был в курсе моих отношений с бабидами. Но он не видел в них ничего дурного, я это отчетливо помнил. Не доносил, не косил взглядом, не делал намеков. Вот я и выбросил этот вариант из головы. Решил: раз там спокойно, значит, и слежка пришла не оттуда. И ошибся.

Неужели в Царицыне что-то поменялось? Кто-то новый встал на место прежнего? Или прежний вдруг передумал?

Теперь это уже не важно. Важно другое: Елена Павловна не желает слушать никаких оправданий. Она все решила за один присест и оставила меня одного.

Я поймал себя на том, что стиснул кулаки, и разжал пальцы. Злиться на нее нет смысла. Она в своем праве: я снова умолчал, и правду она узнала не от меня. Это моя вина, и глупо теперь искать виноватых в Царицыне.

Самарин что-то сказал — кажется, про завтрашний день — но я кивнул невпопад. В голове уже крутились другие ее слова: про императора. Завтра. Отчет. Один.

И тут сквозь вязкую тяжесть прорезалась мысль, ясная и холодная, как зимний воздух с Невы.

Раз Елена Павловна узнала о бабидах от государя, значит, и он может задать мне тот же вопрос. Скорее всего, задаст. Значит, шанс оправдаться у меня все-таки есть. Не перед княгиней — туда дорога пока закрыта, а перед тем, кто выше. Перед тем, кто будет слушать завтра.

Отвечать надо четко и по существу. Без дрожи, без длинных предисловий, без попытки увести разговор в сторону. Такое могут посчитать моим косвенным признанием вины, чего я за собой не ощущал.

Фаррух сказал мне однажды: император в курсе «сделки» между умеренными бабидами и русскими. В курсе — но официально как бы ни о чем не знает. Вот эту тонкую грань и надо прояснить. И желательно без посторонних. Государь не признается, что дал неофициальное добро на этот контакт, если рядом будет кто-то еще — свита, чиновник, даже великая княгиня. При свидетелях он отопрется, и тогда я буду выглядеть лжецом. А наедине, может, и обмолвится, если напомнить осторожно.

Попробовать стоит. Если выйдет приватно — хорошо. Если нет — что ж, тогда буду смотреть за его лицом, за тем, как он слушает, куда отводит