Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Затем император задал новый вопрос — за какое время Роман смог бы подготовить реформу уже не для одной губернии, а для всей страны.

И вот тут Елена Павловна, ожидавшая быстрого и самоуверенного «как прикажете», услышала совсем иное.

— Для всей страны, ваше величество, готовить пока рано, — произнес Роман. — Я полагаю, лучше внедрить проект для начала в рамках одной Саратовской губернии.

Княгиня нахмурилась, но не от недовольства — от удивления. Она ждала от юноши размаха, а он, напротив, сам себе ставил предел. Александр Николаевич, судя по его лицу, тоже был озадачен.

— Почему вы так считаете? — спросил он.

Роман ответил не задумываясь. Причин, по его словам, было несколько, и он перечислил их по порядку.

Первая: проконтролировать правильность введения реформы в одной губернии в разы проще, чем по всей стране. Вторая: средств потребуется тоже в разы меньше, а значит, удастся внедрить все в полном объеме, не урезая. Третья: недовольство на первых порах можно сгладить тем, что если в одной губернии не выйдет, то и на всю страну проект переносить никто не станет — и тогда помещики прочих губерний займут выжидательную позицию вместо того, чтобы поднимать шум и активно противиться нововведению. Еще и присмотреться могут — насколько выгодна реформа им самим и могут найти ее привлекательной.

Роман помолчал и добавил, что заодно на практике удастся проверить, все ли учтено, выявить «узкие места», собрать статистику. А позже, если возникнет желание расширить проект, эти сведения помогут избежать тех «детских» ошибок, какие есть в любом деле. К тому же станет ясно, в чем помещики других губерний пытаются юлить и лукавить, а в чем — нет, и как раз опираться тут следует на опыт саратовской губернии. Потому-то за внедрением в Саратове в первый год надо следить особенно пристально.

Елена Павловна слушала и чувствовала, как внутри нее медленно тает вчерашняя горечь, уступая место чему-то похожему на уважение. Нет, обида не ушла совсем, но теперь рядом с ней появилось другое чувство. Этот юноша умел удивлять. И сегодня он снова это сделал.

Император выслушал Винокурова, не перебивая, помолчал и медленно кивнул. Ни «да», ни «нет» он не сказал, своего решения не открыл — но и отбрасывать предложение не стал. Принял к сведению. Для первого разговора этого было немало.

— Хорошо, — произнес наконец Александр Николаевич. — Полагаю, на сегодня достаточно.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Елена Павловна тоже встала. Роман поклонился, развернулся и пошел к двери, а она проводила его долгим взглядом, в котором смешались недавняя обида, любопытство и осторожная, еще не высказанная вслух мысль: похоже, сегодня он все-таки выстоял.

* * *

Тамбов

К городу караван добрался на четвертые сутки после выезда из Воронежа, и к тому времени в Петре Егоровиче кое-что незаметно переменилось.

Арина заметила это раньше, чем он сам, ведь именно такого результата и добивалась еще в Воронеже. Она не спускала с него глаз всю дорогу — осторожно, как глядят на человека, от которого ждут то ли спасения, то ли гибели, и потому ловила каждый взгляд, брошенный в ее сторону. В первый день после выезда из города Петр Егорович вел себя так же, как и до этого. Заботливо, покровительственно, но больше как к дочери. Проверял, хорошо ли она укрыта, не дует ли из щели, не голодна ли. Однако в его взгляде уже стали проскакивать заинтересованные нотки. Иногда он задерживался на ее лице на миг дольше, чем при взгляде на маленькую девочку-подопечную, скользил по шее глазами, по рассыпавшимся из-под платка волосам, и отводил свой взор с тем особым, едва заметным усилием, с каким отводят руку от огня.

Арина это чувствовала кожей. И решила, что нужно продолжить свое «наступление».

В дороге она стала смелее. Когда дилижанс трясло на ухабах и ее бросало на Петра Егоровича, она больше не возвращалась в прежнее положение, а наоборот — прижималась плечом к его плечу, искала его тепла и, замечая его смущение, тихо говорила:

— Простите, Петр Егорович, я все никак не согреюсь. Уж больно холодно в дороге.

Он не отвечал, только подбирался весь, но не отодвигался. И Арина, уловив эту его нерешительность, позволяла себе остаться так, как можно дольше. Ее щека почти касалась его головы, и она слышала, как ровно и глубоко он дышит, стараясь не выдать волнения.

На ночевках она тоже выбирала место поближе к нему. В крестьянских избах, где путников укладывали на лавках и на печи, Арина подгадывала так, чтобы ее тюфяк лежал рядом с его местом. Ссылалась на то, что боится темноты, что на полу дует, что одной ей неспокойно. Скородубов ворчал, но не спорил: перекладывал шинель, уступал место, устраивался так, чтобы не касаться ее, но все равно в течение ночи она перебиралась поближе к мужчине, иногда решаясь закинуть его руку на себя. И просыпались они практически в обнимку, что вызывало у офицера смущение, и в то же время — еще сильнее добавляло его интерес к Арине. Девушка это чувствовала.

Служанка Ирина, кажется, все понимала, но молчала. Она отводила глаза, делала вид, что возится с вещами, и Арина радовалась этому. Будь иначе, и ей пришлось бы серьезно с ней поговорить — чтобы не вмешивалась в ее отношения с офицером.

К Тамбову въехали к вечеру, когда за окнами дилижанса в сумерках уже проступали редкие огни из окон домов и городских фонарей. Арина откинулась спинку дивана в дилижансе, утомленная, но не сонная: напротив, внутри нее все дрожало от предвкушения. Город был больше тех деревень, где они ночевали. Здесь можно было наконец снять приличное жилье, помыться, лечь на чистую постель.

И еще здесь было то, чего она ждала с самого Воронежа: ночь под одной крышей, но уже не на лавке, а в настоящих комнатах. И можно будет продолжить свой натиск на Скородубова, углубить то, что она заронила в нем еще в Воронеже.

Петр Егорович сам занялся обустройством. Он снял меблированную квартиру — две комнаты, одну на себя, другую для Арины. Также в квартире была предусмотрена комната для слуг, где могла разместиться Ирина. Когда они поднялись по скрипучей лестнице, и Арина оглядела свое новое жилище — темные обои, кровать с горой подушек, тяжелые шторы — сердце у нее забилось