Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

Я опустился на стул, не раскрывая папки.

— За мной следят, — сказал я прямо. — Второй день подряд. Вчера у моего дома, сегодня по дороге к вам. Люди разные, но ведут себя одинаково — не скрываются, только делают вид.

Самарин нахмурился.

— Вы уверены? Может, показалось? Город большой, мало ли кому оказалось с вами по пути.

— Вчера человек стоял у фонаря и смотрел на мое окно. Когда я выглянул, он отвернулся, но не ушел. Сегодня другой — остановился у афишной тумбы и тоже не прятался. Такое совпадением не бывает.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула. Видно было, что новость ему не понравилась.

— Это скверно, — проговорил он. — И я, признаться, не знаю, чья это может быть работа. За вами нет вины, за которую берут под наблюдение. Впрочем, — он помолчал, — есть и другие, кому вы поперек горла.

Он не стал развивать мысль. Вместо этого потянулся к стопке на краю стола и вынул два журнала.

— Пока вы искали на улице своих соглядатаев, вот что принесли ко мне. Взгляните.

Он придвинул ко мне первый журнал — из тех, что потоньше и построже на вид.

— Этот принадлежит нашим ревнителям старины и «исконной русскости», — пояснил мне Самарин, указав на журнал. — Здесь вас разносят за артель. И не за саму артель даже, а за право крестьянина выйти из нее. Пишут, что вы ломаете исконную русскую общину, тот самый круг, что веками держал мужика, не давал ему пропасть и отрывал от земли только по смерти.

Я взял журнал, перелистал. Статья была обстоятельная, с выписками из моих же тезисов и с выводами, от которых у меня заходили желваки. Автор писал, что община — это не хозяйственное учреждение, а душа народа, и что я, сам того не понимая, рублю по этой душе топором западных выдумок. Были даже пассажи, что без общины мужик или сопьется, или станет блудливым, или же и вовсе отринет веру христианскую. Мол, в общине за каждым пригляд, где мудрые старцы наставляют молодежь, а когда мужик уходит из общины, то сразу срам начинается и безбожие. И в качестве подтверждения своих мыслей автор приводил в пример городских рабочих с фабрик и заводов. И статистику полиции даже где-то взял, в которой упоминалось — сколько рабочих было задержано в нетрезвом состоянии, а сколько в деревнях за то же. Вот только я-то понимал, что в деревнях пьют не меньше, просто большинство случаев в эту статистику не попадает — люди сами, своим кругом, наказывают такого любителя выпивки. Тут не от общины зависит, а от того, в каком окружении живет человек и в каких условиях.

— А это, — Юрий Федорович положил сверху второй журнал, отвлекая меня от мыслей, — «Русский вестник». Читайте с начала, там все по-другому.

Я раскрыл. Здесь меня не обвиняли в разрушении общины — здесь ругали за то, что лишаю помещиков их исконных прав. И еще, что являюсь либералом, который решил покуситься на основы государства российского, давая мужику право выбора. Мол, нет у мужика ни образования стоящего, ни разумения, чтобы этим выбором верно воспользоваться. А потому — он обязательно чудить начнет, в вольнодумцы подастся или разбойником станет. Слово «либеральный» было упомянуто несколько раз с той интонацией, с какой произносят приговор.

Я дочитал и поднял глаза на Самарина.

— Это же бред, — сказал я, имея в виду статью «Вестника». Тут я посмотрел на даты выпуска статей — разница всего в один день. Это меня насторожило. — А вам не кажется, что кто-то решил против меня устроить направленный удар с разных сторон? — Самарин вопросительно поднял бровь, и я тут же пояснил свою мысль. — Смотрите. Эти статьи вышли одна за другой, хоть и в разные дни, и бьют строго по одному — по реформе, над которой я работаю. Это чей-то умысел.

Вот только Юрий Федорович со мной не согласился.

— Не торопитесь искать везде заговор, Роман Сергеевич. После того как вы озвучили тезисы в журнале Краевского, подобные статьи уже выходили — правда, не столь ярые. Писали и славянофилы, и люди консервативного толка, и либеральная оппозиция. И у всех были свои претензии к вам. Но потом стало широко известно о вашем диспуте с Чернышевским, и все затихли. Ждали, чем дело кончится. Пока висела неопределенность, никто не хотел выскакивать вперед: вдруг вы после диспута подниметесь так, что спорить с вами станет себе дороже. Или наоборот — обрушитесь вниз, и тогда никакого смысла обсуждать вашу работу и не будет.

Он сделал паузу, давая мне додумать.

— И вот теперь, когда стало ясно, что после диспута никто из людей у власти отодвигать вас не собирается, — продолжил Юрий Федорович, — но и явной поддержки от них вы на публике не получили, на вас и обрушилась волна. Не потому, что сговорились, а потому, что пропал страх. И это еще не конец. Будут еще статьи, и чем ближе к представлению проекта, тем злее.

Он помолчал, посмотрел на меня внимательно.

— Собственно, Елена Павловна примерно этого и желала, когда просила Краевского задать вам тот вопрос о вашем варианте реформы. Она хотела увидеть, как люди отнесутся к вашей работе и за что станут ее критиковать. Вот — увидела. И вы теперь увидьте.

Самарин постучал пальцем по журналам.

— Прочтите все, от корки до корки. Не для того, чтобы огорчаться, а чтобы понять: какие аргументы вам придется отбивать, когда вы будете защищать реформу перед государем. Каждая из этих статей — готовое возражение, которое рано или поздно прозвучит в высоком кабинете. Вам надо не злиться на авторов, а готовить ответы.

Он откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе легкую усмешку.

— Если сумеете убедить императора, что реформа жизнеспособна, тогда ее и вынесут на обсуждение перед Государственным советом. А до того все эти статьи — только ветер. Держитесь. И развейтесь сегодня, право слово. Не все же вам над бумагами чахнуть. Последуйте моему примеру, я вот собираюсь в ресторан с дамой сегодня вечером. А у вас ведь невеста есть. Возьмите ее, ее компаньонку, и поменьше накручивайте себя.

Не скажу, что слова Юрия Федоровича меня обрадовали. Ведь фактически меня выставили всем на обозрение и растерзание.