Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

своя причина для недовольства, какая именно — вы и сами сумеете понять, почитав документы, — мотнул головой на полученные аналитические записки Крэмптон. Но не удовольствовавшись этим, все-таки озвучил основные направления. — Пусть одни ругают его за покушение на власть помещика, другие — за то, что он не дает крестьянину земли даром, третьи — за разрушение общины и артели. Важно, чтобы не просто шел спор между ними самими, а чтобы читатель видел: реформа юноши ничтожна и даже среди ярых оппонентов нет никого, кто бы его поддержал. Винокуров не угодил никому. Точка.

Он помолчал, взвешивая следующую мысль.

— Материалы должны выглядеть как самостоятельные суждения — не как заказ. Разные авторы, разный слог, разная мера злости. Одни пусть будут холодны и обстоятельны, другие — желчны. Но сходиться все должны в одном: реформа не годится.

Секретарь быстро писал, не поднимая глаз.

— Это дойдет до императора, — продолжил уже рассуждать вслух мужчина. — Газеты он просматривает, ему докладывают выдержки. Когда со всех сторон станут говорить, что проект никуда не годен, государь начнет сомневаться. А за сомнением придет и охлаждение. Юношу задвинут, отставят от дела. Такой результат нам нужен.

Сэр Крэмптон поднялся и снова подошел к окну. Снег за стеклом валил гуще, заметая мостовую.

— А с обиженным, отставленным, не нужным никому человеком, — договорил он, не оборачиваясь, — работать будет уже гораздо проще.

За спиной скрипнуло перо. Крэмптон усмехнулся про себя: колесо запущено, и остановить его теперь сможет разве что чудо.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с тем легким, почти мальчишеским нетерпением, какое всегда приходит после хорошего разговора, когда тебе ясно сказали: ступай и делай. Елена Павловна не прогнала меня, не наказала молчанием — она вернула мне дело. А значит, следовало немедленно сесть за работу, пока этот подъем не осел. И было радостно, что моя рождественская клятва, данная самому себе в церкви, будет все же исполнена.

Зайдя в зал, я первым делом снял сюртук, расстегнул ворот и засучил рукава. За окном валил снег, и в комнате от этого было как-то особенно тихо, по-зимнему отдельно от всего города. Я разложил на столе бумаги, придвинул лампу и сел.

Основу реформы я уже сделал — та самая, выстраданная, по которой Самарин прошелся своими замечаниями. Теперь ее следовало наполнить цифрами. На столе лежали документы из Саратова, которые наконец доехали: статистика по губернии, число дворов, размеры наделов, недоимки, средние урожаи за последние годы. Я вчитывался в колонки, выписывал на отдельный лист главное и потихоньку, как каменщик, начинал класть на этот фундамент детальный план перехода крестьян от нынешнего крепостного состояния к состоянию свободных артельных работников.

Дело шло. Цифры не спорили со мной так, как спорил Чернышевский, они просто ложились на бумагу, и из их ровных рядов понемногу проступал живой чертеж: вот мужик выходит из-под помещичьей воли, вот вступает в артель, вот получает долю заработка, вот артельный капитал поднимает его детей к грамоте. Я не заметил, как пролетел первый час. Потом второй.

Тихон дважды заглядывал, предлагал чаю, но я отмахивался, не поднимая головы. Перо скрипело, снег шуршал по стеклу, и мне было хорошо — так хорошо, как бывает только в работе, когда забываешь себя.

Дверь отворилась резко, без стука. Я поднял глаза и не сразу узнал Настю — так переменилось ее лицо. Она стояла на пороге, чем-то крайне возбужденная, сжимая обеими руками какую-то бумажку, и смотрела на меня так, будто принесла весть о пожаре.

— Роман, — сказала она, и голос у нее сорвался. — Папа едет в Петербург.

Я отложил перо. В комнате разом сделалось тихо, даже снег за окном будто перестал шуршать.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, хотя уже знал ответ, который она держала в руках.

— Телеграмма, — подтвердила Настя мою догадку и шагнула вперед, положив бумажку мне на стол. — Только что принесли. Он выехал. Уже в дороге.

Я взял телеграмму, пробежал глазами. Все верно: короткие строки, время отправки, дорожный маршрут. Капитан Петр Егорович Скородубов действительно собрался в столицу и уже был в пути. А значит, совсем скоро здесь, в этой квартире, где мы живем с его дочерью, появится он сам.

Я поднял взгляд на Настю. Она стояла, прижав ладони к груди, и в глазах ее метались растерянность и радость пополам со страхом.

— Что мы ему скажем? — прошептала она. — Про Анну? Про… — тут она запнулась. — Про нас?

Я встал, обошел стол и взял ее за холодные пальцы.

— Про все, что он захочет знать, — сказал я спокойно, хотя внутри у меня самого все всколыхнулось. — Только степень нашей близости пока не стоит афишировать. В остальном, я не вижу причин твоего волнения.

Она смотрела на меня, не отпуская моих рук, и я видел, как понемногу сходит с ее лица тот легкий испуг, который появился при известии о приезде отца, будто он уже застал нас «на горячем». Я же понимал, что Петр Егорович хочет сам лично разобраться — почему вдруг Анна решила жить отдельно, да что у нас за история произошла с пророчеством. И я его понимал. Однако и того испуга, как у Насти, у меня не было. Правда это не отменяло необходимость подготовиться к его приезду и продумать, как подать вести, чтобы они не были поняты превратно.

Глава 12

7 — 8 января 1860 года

Петербург. Доходный дом купца Ложкина

К Ане Настя поехала на карете с Тихоном, благо Роман никуда не собирался в ближайшее время и позволил ее взять. После разговора с Романом новость требовалось с кем-то разделить, а ближе сестры у нее в столице никого не было. Мороз пощипывал щеки, и всю дорогу она машинально теребила муфту, перебирая, с чего начать: с телеграммы или с собственного испуга.

Съемная квартира сестры помещалась на втором этаже доходного дома, с окнами во двор. В подъезде было чисто, из-за дверей практически не раздавалось звуков — дом был из «респектабельных». Настя постучала три раза, и почти сразу за дверью зашуршало.

Анна открыла сама, на служанку денег у нее не было. Одета девушка была в простое темное платье, с завязанными на затылке волосами, из которых выбилась тонкая прядь. Увидев сестру, она расплылась в