Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— Хорошо, — кивнул я облегченно. — Я на вас рассчитываю.

Договорились, что на следующей неделе я загляну еще раз, уже со стряпчим, чтобы подготовить бумаги для оформления привилегии. Костович проводил меня до двери.

— Вы уж про жену не забывайте, — сказал я ему напоследок. — А то она хмурится, что вы поздно возвращаетесь.

— Да я уж скоро, только прибраться здесь нужно, — махнул он рукой вглубь мастерской.

На этом мы с инженером и расстались.

К Шпаковскому ехал снова через весь город. Уже совсем стемнело. Снег повалил гуще, крупными хлопьями, и Тихон то и дело покрикивал на лошадей, направляя их ход. Я сидел, уткнув подбородок в воротник, и думал о том, как передать человеческий голос по медной проволоке. Идея казалась простой, пока оставалась на бумаге, но в железе могла обернуться сотней неожиданных препятствий.

Владислав Богданович нашелся в своей тесной квартирке, заставленной весьма необычными приборами. Хоть его не пришлось искать по всему городу. Открыла мне служанка и сообщила, что господин Шпаковский весьма занят. Но узнав, что я являюсь нанимателем инженера, проводила меня до его комнаты.

Сам инженер как раз склонился над столом, где были растянуты мотки проволоки и стояли две жестяные коробочки с мембранами. Увидев меня, инженер снял пенсне, протер его и снова водрузил на нос.

— А, Роман Сергеевич, — сказал он. — Здравствуйте. Вы наверное хотите узнать, как идут мои изыскания?

— Безусловно, — кивнул я, присаживаясь осторожно на единственный свободный табурет.

— Я провел пока лишь небольшую серию опытов, но мне найдется, что вам доложить.

Поерзав на жестком табурете, я приготовился слушать.

Глава 6

3 — 4 января 1860 года

Петербург. Квартира Шпаковского

Я поерзал на жестком табурете, устраиваясь поудобнее, и приготовился слушать. Шпаковский не стал тратить время на предисловия. Он подтянул к себе одну из жестяных коробочек, раскрыл ее и показал мне нутро.

— Вот, глядите, Роман Сергеевич, — начал он, и голос его сделался тем особым, чуть глуховатым тоном, каким человек говорит о деле, захватившем его целиком. — Я испробовал ваш замысел с угольным порошком. Помните, вы говорили, что звук можно поймать, если заставить его давить на пластину, а уж та пусть передает дрожь дальше?

Он ткнул пальцем внутрь коробочки. Там, за тонкой металлической мембраной, чернел плотный слой угольной крошки.

— Я насыпал порошок между пластиной и задней стенкой. Когда говоришь в коробку, пластина от голоса колеблется и давит на уголь. А уголь, сдавливаясь, меняет свое сопротивление — и оттого рождается то самое «электромагнитное поле», о котором вы толковали. Понимаете? Не сам звук бежит по проводу, а этот электрический посыл, который звук из себя выдавливает.

Он посмотрел на меня поверх пенсне, проверяя, поспеваю ли я за его мыслью.

Я кивнул. Все это было мне знакомо по нашим прежним разговорам, но теперь впервые обретало плоть из жести, угля и медной жилы.

— Дальше сигнал уходит по проводу, — продолжал Шпаковский, ведя ладонью вдоль натянутой проволоки. — И приходит на другой конец. Там я поставил маленький молоточек. Электрический посыл колеблет его, молоточек бьет по второй пластине, та дрожит — и рождает звук. Голос, стало быть, разбирается на одном конце и собирается на другом. Как письмо: сложил, отправил, распечатал.

Он замолчал и аккуратно закрыл коробочку.

— Это работает, Роман Сергеевич. Я сам не верил, что выйдет, а оно вышло. Но вышло скромно.

Я подался вперед.

— Что же именно подтвердилось?

— Почти все, о чем вы говорили, — ответил он, и в голосе его прозвучало уважение пополам с досадой. — Звук по проводу передается. Угольный порошок на это способен. Молоточек на приеме отзывается. Сама цепь верна. Будь ваши описания точнее, мы бы ушли дальше.

Он снял пенсне, протер его уголком рукава и снова водрузил на нос.

— Но вы, уж простите за прямоту, говорили все очень расплывчато. Я не в упрек — вы не инженер. Только на одних общих словах далеко не уедешь. Приходилось самому до всего доходить, тыкаться, как слепому.

Я не стал обижаться. Я ведь и правда ничего не смыслил в телефонной связи. Только те куцые знания, что вспомнил из прошлой жизни. Уже хорошо, что они вовсе у меня имелись.

— И каковы же результаты?

Шпаковский развел руками.

— Голос я передал. Но лишь на два метра. И то еле слышно, точно из-под подушки, да еще с такими искажениями, что половину слов не разобрать. Мембрана на приеме дрожит не так, как ей велено, а по своей прихоти. Уголь то сжимается охотно, то словно упирается. Молоточек бьет то сильнее, то слабее. Оттого и каша.

Он помолчал, потом добавил тише, будто разговаривая сам с собой:

— Хотя для всего научного мира это прорыв. Любой, кто увидит эти две коробочки в деле, ахнет. Но нам с вами нужно не «ахнуть», а чтобы говорило четко и далеко.

Он поднялся, прошел к окну, вернулся. Видно было, что мысли его не стоят на месте.

— Теперь задач я вижу три. Первая — усилить звук на принимающей стороне. Сейчас он слишком тих, на расстоянии в несколько шагов его заглушит любой скрип половицы. Вторая — убрать искажения, заставить мембрану повторять колебания верно, а не как ей вздумается. И третья — передать сигнал на большее расстояние. Два метра — это не разговор, это забава.

Он посмотрел на меня внимательно.

— И вот тут я уперся в то, чего на бумаге не увидишь. В материалы.

Шпаковский кивнул на стол, где рядом с коробочками лежали нарезанные кусочки металла, мотки разной проволоки, баночки с порошками — все мелкое, подписанное чернильным карандашом.

— Медь меди рознь. Одна жила чистая, звонкая, звук по ней бежит охотно. Другая с примесями — и сигнал в ней глохнет. То же с углем: крупный, мелкий, плотный, рыхлый — каждый ведет себя по-своему. Мембраны пробовал жестяные, латунные, стальные — каждая поет на свой лад, и ни одна пока не поет верно.

Он взял со стола один из кусочков, повертел в пальцах.

— Пока я просто перебираю материал за материалом и записываю, как себя ведет каждый. Набираю статистику. Без нее — как без глаз. Можно до седых волос тыкаться, а