Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

ничего не будет просить напрямую. Нужно подойти осторожно, разведать, готова ли великая княгиня простить юношу, если тот извинится. Самарин уже и аргументы прикинул, выстроил их, как строят доводы перед важным разговором.

Первое — свежие идеи Романа. Та же шестая глава, которая лежит без движения. Второе — взгляд двух людей, посвященных в реформу, лучше одного. Один пишет, другой смотрит свежим глазом и видит слабости, которые сам пишущий уже не замечает. Вдвоем они сумели бы вылизать проект так, как в одиночку не выйдет. Третье — и это он мог бы сказать великой княгине с полной откровенностью — разгрузка его самого. От работы над первоначальным вариантом реформы Самарина ведь никто не отстранял. Он как вез ее на себе, так и везет. А теперь на нем еще и правки, и сведение материалов, и черновая подготовка. Одному ему всего не вытянуть без риска напортачить.

Самарин усмехнулся про себя. Аргументы, что и говорить, отчасти корыстные. Но разве это плохо? Великая княгиня — женщина умная, она поймет: дело не в том, чтобы снять с него часть груза, а в том, чтобы довести проект до ума. А ради этого Романа стоит вернуть.

Юрий Федорович собрал бумаги в аккуратную стопку, придавил пресс-папье, чтобы не разлетелись, поднялся из-за стола. Одернув сюртук, прошелся ладонью по волосам. Перед разговором с Еленой Павловной следовало выглядеть собранным.

— Юрий Федорович, вам подать чего? Чай или желаете перекусить? — спросил в дверях слуга.

— После, — коротко ответил Самарин. — Мне надобно видеть ее высочество.

Он вышел в коридор. Шаги его гулко отдавались под высокими сводами. По пути Самарин еще раз перебрал в уме приготовленные доводы, выровнял их, отбросил лишнее. Свежие идеи. Второй взгляд. Разгрузка. И главное — вина юноши, которую тот, быть может, уже и сам готов загладить извинением.

Осталось лишь выяснить, готова ли Елена Павловна это извинение принять.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Составив тезисы к диспуту с Чернышевским, я отложил перо и откинулся на спинку стула. Листы передо мной покрывали ровные строчки с пометками на полях — искусство и польза, народность, флот как тот же народ в матросских робах. Я перечитал главное, поправил кое-где слово, другое вычеркнул. Вроде бы теперь у меня было с чем идти в салон к князю Одоевскому.

Но едва работа закончилась, в комнате снова повисла пустота. За окном смеркалось, по стеклу ползла снежная крупа. Настя возилась в соседней комнате, у нее что-то звякало и шуршало — верно, кроила лепестки для своих цветов. Мне сидеть на месте не хотелось.

Я поднялся, прошелся по комнате, размял затекшие плечи. Чем занять себя до вечера? Можно было бы засесть за письма — Дмитрий Борисович ждал от меня распоряжений по патентным делам, да и отцу давно пора еще хоть весточку написать. Но все это была бумажная работа, а мне хотелось дела живого, такого, где требуется движение, а не сидеть над желтоватыми страницами, стискивая в руке перо. От него итак у меня уже пальцы болели.

И тут я вспомнил: уже две недели прошло с моей последней встречи с инженерами. А ведь я сам дал им задания и обещал наведаться. Сначала — к Костовичу, взглянуть, как продвигается сборка нового двигателя. Потом — к Шпаковскому, проверить, провел ли он те опыты, о которых мы договаривались: передача звука через провода. Стоило об этом подумать, как в мыслях поселился зуд — хотелось узнать, сдвинулось ли хоть что-то с мертвой точки и сколько еще работы им предстоит.

Я накинул сюртук и крикнул Тихона. Тот явился быстро, запыхавшийся, с тряпкой в руке — видно, оторвал его от какой-то возни.

— Одевайся, — сказал я. — Едем.

— Куда, барин?

— Сначала к Костовичу, а потом видно будет.

Тихон закивал и скрылся. Через четверть часа мы уже спускались по лестнице. В подъезде пахло сырым камнем и капустой из чьей-то кухни. На улице я поежился: ветер дул с Невы, колкий, пробирал до костей. Быстро запрыгнув в еще до конца не прогревшуюся карету, я с облегчением выдохнул. Здесь хотя бы не дуло. Сани тут же понеслись по набережной, полозья скрипели, лошади фыркали паром. Я сидел, закутавшись в шинель, и смотрел, как мимо проплывают темные фасады доходных домов с желтыми квадратами окон.

Сначала мы добрались до дома Виталия Степановича, но там его не оказалось. Лишь жена Костовича с сожалением отметила, что он еще не вернулся из мастерской, где пропадает последние дни. Узнав адрес, я тут же приказал Тихону править туда.

До мастерской Костовича добрались, когда фонарщики уже зажигали огни. Свет ложился на снег длинными дрожащими дорожками. Я велел Тихону подождать у входа, а сам толкнул тяжелую дверь.

Внутри пахло прогорклым маслом, металлической стружкой и горячим углем из печи. Где-то в глубине мерно постукивал станок. Костович встретил меня в замасленном переднике, с тряпкой в руках и чертежным карандашом, заложенным за ухо. Увидев меня, он скупо улыбнулся.

— Роман Сергеевич! У вас прямо нюх. Только о вас вспоминал! Проходите, покажу, что уже собрано.

Он провел меня в дальний угол, где на верстаке, поднятый на деревянные козлы, стоял остов нового двигателя. Часть деталей уже заняла свои места, другие лежали рядом, аккуратно разложенные и подписанные. Костович водил ладонью над узлами, объяснял, что уже готово, а что еще требует подгонки.

— Первый образец мы собрали через неделю. И он чуть у нас прямо тут не взорвался, — делился инженер. — Не учел я, как себя воспламенение поведет в полностью замкнутом пространстве. Пришлось отливать более толстые стенки, уж очень не хотелось терять ту мощь, что получается. Про поджиг мы с вами обсуждали — делать его от электрической искры. Но тут тоже проблема образовалась: как синхронизировать работу обоих клапанов, чтобы каждый раз заряд для поджига подавать не приходилось. И решили вообще от такого варианта отказаться.

— Что же сделали вместо него? — тут же заинтересовался я.

— Горячую головку. Воткнули в место, куда топливо попадает, штырек. Вот он нагревается от постоянно проходящего тока и, попадая на этот раскаленный штырь, топливо загорается. Но трясет двигатель от каждого такого маленького «взрыва» нещадно. Думаем теперь, как снизить вибрации, а то развалится вся конструкция.

— И долго вам еще работать? — тут же насторожился я. — Что по срокам?

Костович развел руками.

— Если ничего не сорвется, к концу месяца должны