Сын помещика 15 - Никита Васильевич Семин

— Откуда?.. — прошипел рассерженной змеей Кулаков.

— Откуда — не твоя забота, — оборвал его Михайлов. — Скажу лишь, что бумага эта верная и ей цена в жандармском управлении будет высока.

Мужчина встал. Кулаков следил за ним взглядом снизу вверх, и прежней вальяжности в нем не осталось.

— Теперь слушай мой встречный уговор, — произнес Михайлов, опираясь ладонями о стол. — Ты забываешь об Арине и о том требовании, с которым ко мне явился. Забываешь навсегда. И тогда бумага эта останется у меня, в ящике.

Он выдержал паузу, глядя купцу прямо в глаза.

— Или же я отдаю ее жандармам. И тогда ты отправишься не в Астрахань за товаром, а прямиком в тюрьму. А что до твоих «переживаний» о репутации Арины — да, в уезде пошумят. Что ж. Я найду способ отправить ее за границу, подальше от этих сплетен. Там она выйдет замуж, и никто не вспомнит. А вот ты, Александр Иванович, из острога уже ничего не поправишь.

Кулаков дышал тяжело, с присвистом. Пальцы его вцепились в подлокотники кресла, перстень впился в дерево.

— Ты не рискнешь. Арину может и отправишь, а вот сам лишишься всего! И из глав собрания тебя выгонят, и дел иметь с тобой никто не будет, так на что потом твоя дочка за границей жить будет? — купец приводил доводы, но уже видел по глазам Бориса Романовича — тот не уступит.

— Проверь, — просто ответил Михайлов, подтверждая страшную догадку Кулакова.

Долго в кабинете стояла тишина, только поскрипывали половицы от жара печи да гудел ветер в оконных рамах. Потом Александр Иванович обмяк. Он опустил голову, провел ладонью по лицу, будто стирая с него пот.

— Хорошо, — зло выдохнул он. — Будь по-твоему.

Он поднялся тяжело, недобро зыркнул на Михайлова и поплелся к двери. Движения его сделались дерганными, словно он раздумывал — бежать со всех ног, или остаться и попытаться что-то исправить. Нога то резко поднималась, то замирала на полпути, чтобы после тяжело опуститься.

— Прощай, Борис Романович, — сказал он, уже стоя у порога и полностью взяв себя в руки.

— Прощай, Александр Иванович.

Когда шаги купца стихли на лестнице, в кабинете шевельнулась тяжелая штора у окна. Полотно дрогнуло и отодвинулось в сторону. Из-за нее вышла Арина — бледная, с сухими, широко открытыми глазами. Она стояла, прижав руки к груди, и не могла произнести ни слова.

— Ты все слышала, — сказал Михайлов, не оборачиваясь. — Теперь видишь, ради чего этот купец с тобой встречался?

Арина молчала. Губы ее дрожали, но она крепилась, вцепившись ногтями в ворот платья.

— Он приходил не ради тебя, — продолжал отец все так же ровно. — А ради выгоды. И при первом же нажиме отступился, отдал тебя без боя.

Борис Романович наконец повернулся к дочери. Взгляд у него был усталый и жесткий.

— Я требую от тебя остепениться. Раз и навсегда. Иначе накличешь беду на наш род, и я уже не смогу этого исправить. С этого момента — забудь про все встречи с этим проходимцем. И вообще — из дома ни ногой.

Арина постояла еще мгновение, глядя на отца, потом резко развернулась и вышла. В коридоре шаги ее ускорились, почти перешли в бег. Хлопнула дверь ее комнаты.

Михайлов остался один. Он опустился в кресло, взял со стола исписанный лист, сложил его вдвое, вчетверо и убрал в ящик. Если Кулаков не угомонится, то придется выполнить свою угрозу и вот тогда эта бумага станет на вес золота.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Юрий Федорович Самарин сидел за длинным столом в отведенной ему комнате и правил бумаги Романа. Перед ним лежали две стопки: слева — присланные из Саратова материалы, которые губернатор велел доставить спешным курьером, справа — черновик юноши с пометками на полях. Самарин сверял одно с другим, вписывал цифры, вымарывал целые абзацы и вносил новые.

Работа спорилась, но без радости. Он уже второй час корпел над главой, которую прежде спокойно отдал бы Роману, и все чаще ловил себя на досаде. И зачем юноша умудрился поругаться с великой княгиней? Ведь как все ладно шло. Роман приносил свежие, еще не обкатанные соображения, а он, Самарин, смотрел на них взглядом незамыленным и сразу видел, где в построении зияет прореха. Так они и шли: черновая, нудная, кропотливая работа доставалась юноше, а лавры потом пожинали бы вместе. Теперь же все приходилось делать самому.

Самарин отложил перо и потер переносицу. Глаза устали, в висках начинало гудеть. Глупо, но чем дальше он продвигался, тем отчетливее понимал: одному здесь не управиться. Не потому, что не по силам — по силам. А потому, что в одиночку легче всего допустить глупую ошибку и не сразу ее заметить. Ошибку, за которую спросят с него одного. А спрос после отстранения Романа с него разом увеличился.

Он снова взял перо, но писать не стал — повертел в пальцах и положил на подставку. Мысли свернули в сторону, и удержать их не получалось.

А ведь кураторство ему понравилось. Он сам не ожидал. Сначала взялся за Романа скорее по обязанности, чем по охоте. А потом вошел во вкус: юноша мыслил дерзко, иногда слишком, но именно это и было ценно. Его свежие идеи выглядели привлекательнее всех прошлых вариантов реформы, которые Самарину приходилось читать за последние месяцы. Старые проекты он знал наизусть, со всеми их осторожными оговорками и водянистыми формулировками. А тут — живой текст, который можно было бы «вылизать» до блеска, прежде чем предъявлять государственному совету.

Самарин невольно вспомнил шестую главу, которую Роман принес перед самой размолвкой с великой княгиней. Он успел тогда пробежать ее глазами и сразу понял: это лучшее, что выходило из-под пера юноши. В ней чувствовалась рука человека, который не боится думать, а не переписывать чужие соображения. И вот теперь эта глава лежит без движения, а работа стоит.

Мужчина откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом шел снег — редкий, ленивый, точно уставший. Серый петербургский день тянулся к вечеру.

Нет, так дело не пойдет. Надо идти к Елене Павловне.

Мысль эта зрела в нем с самого утра, но теперь оформилась окончательно. Разумеется, он не станет давить и