Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

Комендант кивнул.

— Принято без возражений, — сказал он.

Обувался я в прихожей.

— Лампу включите, — сказал Паскаль с карниза. — У окна дует, а мне надо держать температуру. Я вам не тропический же.

— Одно другому не мешает, — сказал я.

— Включу, — сказала Олеся.

Я взял ключи и вышел.

Уже с лестницы, закрывая дверь, я услышал из-за неё приглушённое.

— Олеся, у вас есть чистая тряпка? Я нашёл пыль. Хочу протереть.

* * *

В десять ноль пять фургон стоял у крыльца пет-пункта задом, с опущенным трапом, двигатель на нём не глушили.

На трапе стоял бык.

Передними ногами он стоял на металле, задними ещё в кузове, и дальше не шёл. В холке он был мне выше макушки, тёмно-бурый, с широким лбом и коротким рогом, спиленным и обточенным до тупого. Бока у него ходили часто и мелко, а мышца на левом плече дрожала отдельно от всего остального.

Двое в спецовках тянули его за недоуздок, упираясь пятками в трап, и один при этом объяснял ему всё, что о нём думает.

Бык сделал шаг назад.

— Стоп! — велел я. — Отпустите верёвки.

Старший обернулся.

— Вы кто? — спросил он.

— Я тот, к кому вы его везли, — сказал я. — Отпустите верёвки и отойдите от него на два шага. Оба.

Они отпустили.

С места он не сошёл, но задняя нога у него сдвинулась, и он перенёс на неё вес, что было уже лучше.

— Где сопровождающий от питомника? — спросил я.

— Заболел, — сказал старший и вытер лоб рукавом. — Ночью, живот. Мы в восемь утра узнали, замену искать негде, бык уже стоял в кузове. Нам сказали, вези так, он смирный.

На крыльцо за мной вышли Ксюша и Саня.

— Смотрите оба, — сказал я им. — Зверь четвёртого уровня, полчаса дороги, чужой двор, ни одного знакомого запаха на весь квартал. И при этом двое тянут его за шею туда, куда он не видит.

— И что? — спросил Саня.

— И он будет стоять, пока вы не устанете, — сказал я. — А дёрнете сильнее, он пойдёт в другую сторону и по дороге сложит вам трап.

Старший посмотрел на трап.

— Ксюша, — сказал я. — Иди сюда.

Она поднялась на трап и зашла к быку сбоку.

Бык скосил на неё лиловый глаз с горизонтальным зрачком и повёл ухом. Ксюша молча положила ладонь ему на шею повыше плеча и больше ничего не делала.

Дрожь на боках стала реже, позже ушла совсем, бык опустил голову сантиметров на десять.

«…тёплое рядом… тёплое стоит и не тянет…»

— Хорошо, — сказал я. — Держи ладонь и никуда не убирай.

Дальше я поднялся на трап сам.

Подошёл к быку под левый бок вплотную, так что моё плечо встало у его лопатки, постоял пару секунд, чтобы он почувствовал меня целиком, и сделал шаг вперёд, к дверям клиники.

Бык повернул голову и пошёл за мной, шаг в шаг, стуча по металлу. Он сошёл на асфальт, поднялся на крыльцо и тяжело ввалился в холл, задев боком косяк так, что тот заскрипел.

Перевозчик снял кепку.

— Ё-моё, — сказал он. — Это что за гипноз?

— Никакого гипноза, — сказал я. — У травоядных слепое пятно прямо перед мордой. Того, кто тянет за недоуздок спереди, он не видит и только чувствует, что его душат, а слева, у лопатки, он видит всё. Зверь с тяжёлым Ядром идёт туда, где рядом идёт спокойное живое тепло.

— Это где так учат? — спросил старший.

— В старых учебниках. Их сейчас никто не читает.

Саня захлопнул борт.

Грохнуло на весь двор. Я обернулся и увидел, как бык в холле дёрнул головой и как Ксюша тут же положила ладонь обратно ему на шею.

— Понял? — спросил я.

— Да, — отохвался Саня. — Тихо.

Старший полез в кабину.

— Будем к пяти! — крикнул он из окна и добавил напарнику вполголоса, но я стоял близко. — Надо запомнить, про тепло-то. Нам его ещё грузить.

Фургон уехал.

В холле Люба говорила женщине с переноской на коленях тем голосом, каким говорит, когда в помещении происходит что-то, чего клиенту знать не нужно.

— Да не волнуйтесь вы, — говорила Любовь Степановна. — Ваш приём через десять минут, Екатерина Андреевна уже руки моет. А это к нам на передержку, до вечера постоит.

Пуховик стоял в створе дверей, он смотрел на быка не отрываясь.

А Титан занял половину холла.

Он встал между стойкой и коридором, дышал тяжело и шумно, и от него на всё помещение шёл запах.

Я собрал всех к стойке.

— Оставлять его на ногах нельзя, — сказал я. — Ему тут стоять до пяти вечера в чужом помещении, а с двенадцати здесь будет ходить посторонний человек и разговаривать.

— Он спокойный, — сказала Ксюша.

— Пока ты его гладишь, — напомнил я. — Семь часов подряд ты столько не выдержишь. Считаем дальше. Упала миска. Просигналил грузовик на улице.

— И он пошёл, — понял Саня.

Все посмотрели в конец коридора.

— Седация, — сказала Смолина.

— Да, — согласился я.

Денисов снял очки.

— Я обязан спросить, — сказал он. — У нас лицензия до второго уровня. Если это ляжет в журнал как манипуляция с животным четвёртого, Комарова в четверг прочитает это первым делом.

— Мы его не лечим, — сказал я. — Мы его держим. Он не поступал за медицинской помощью, у него ничего не болит, и никакого вмешательства мы ему не делаем.

— А седация? — спросил он.

— А седация тут мера безопасности при временном содержании, — сказал я. — Владелец передал зверя на передержку и просил обеспечить покой, я обеспечиваю. Лечение это восстановление здоровья, а восстанавливать нечего, зверь здоров.

— Тогда оформлям через договор передержки, — сказал Денисов. — Отдельным листом наблюдение, кто, когда и на каком основании. Уровень напишу прямо, скрывать его бессмысленно, он в паспорте.

— Пишите прямо, — сказал я. — И приложи телефонограмму от питомника.

Смолина взяла калькулятор.

Она обошла быка кругом, посмотрела на него от стойки, постояла у плеча и вернулась.

— Одиннадцать сотен, — сказала она. — Может, двенадцать, но я буду считать по одиннадцати. По индукции четыре миллиграмма пропофола на килограмм, это четыре и четыре грамма. Релаксант по нижней границе.

— Считайте на десять процентов ниже, — сказал я.

— Обоснуйте, — сказала Смолина.

— Он двадцать минут простоял на трапе на адреналине, — сказал я. — Сердце гонит, кровь идёт быстро, препарат разойдётся быстрее обычного. На полной дозе вы положите его глубже, чем нужно, и встанет он к семи вечера.

Она пересчитала.

— Три и девять, — сказала Смолина.

— Хорошо, — согласился я. — Ляжет через три минуты, спать будет четыре с половиной часа. В четырнадцать я его слушаю, в шестнадцать он начнёт вставать.