Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

в протокол. Агранову разрешались вопросы о встрече 29 ноября, слова «центр» и фамилия Котолынова запрещались. Под решением стояло время 13:41; факта подготовки убийства в нём не было.

В 13:48 Поскрёбышев принёс ответ из института по Котолынову. Тот находился на занятиях до 11:00, затем его вызвали в партком. Сотрудники УНКВД туда не приезжали. За институтом уже стояла машина наружного наблюдения. Орлов спросил, кто передал вызов. В журнале парткома значилось: особый сектор обкома, 09:15.

Поскрёбышев начал итог по 22 фамилиям: Сафронов — действие, требующее следствия; 5 — подтверждённые знакомства без помощи в убийстве; 8 — старая оппозиция; 4 — местные жалобы. На 4 фамилиях без подлинных дел дверь в приёмную открылась. Секретарь не закончил строку.

Чудов сказал, что вызова не давал. Его заведующий особым сектором находился в Смольном и тоже отрицал звонок. Номер, записанный секретарём парткома, принадлежал внутренней линии обкома. Поскрёбышев распорядился проверить соединения через коммутатор. Телефонистка помнила мужской голос, но фамилию не спрашивала.

— Где Котолынов сейчас? — спросил Орлов.

Поскрёбышев открыл дверь шире. В приёмной стоял молодой человек в тёмном студенческом кителе, без шапки. Рядом не было конвоя. В руках он держал сложенные вчетверо листы и требовал разговора со Сталиным. В парткоме ему передали конверт без подписи.

Котолынов принёс копию списка.

В ней было 24 фамилии.

Глава 8. Зиновьевцы

Котолынова провели из приёмной в тот же рабочий кабинет Смольного, где с утра разбирали список. Теперь состав комнаты был проще: Орлов — за столом, Молотов справа от него, Ягода у окна, Агранов у торца, Поскрёбышев с журналом у двери. Ворошилова и Жданова в кабинете не было: оба работали с другими членами прибывшей комиссии. За закрытой дверью оставались охрана и секретарь приёмной.

Котолынов положил сложенные листы на край стола и сразу убрал руку.

— Мне сказали передать это вам лично.

Орлов не взял бумагу.

— Кто сказал?

— Если бы знал, начал бы с фамилии.

Котолынов говорил спокойно, но пальцы всё время теребили рукав. Ему было двадцать девять. Шапки не было. Поскрёбышев дождался, пока сотрудник охраны отойдёт в приёмную, и закрыл дверь. Агранов сел, не раскрывая папки. Молотов листал свою запись по двадцати двум фамилиям.

— Садитесь, — сказал Орлов.

Котолынов сел.

— Теперь сначала. Где получили?

— В парткоме института. Меня вызвали после одиннадцати. Секретарь сказал: из обкома. На столе лежал конверт. Без фамилии, без печати. Я спросил, кто принёс. Сказали: посыльный.

Посыльного Котолынов не видел. Конверт вынул из кармана; Поскрёбышев положил его рядом. Секретарь парткома увидел только первый лист.

— Почему?

Котолынов впервые посмотрел прямо на Орлова.

— Потому что моя фамилия там третья.

Ягода отошёл от окна.

— А после своей вы перестали доверять партийному секретарю?

— После своей я стал доверять ему ровно настолько, насколько он мне.

Агранов поднял глаза. Молотов перестал листать блокнот.

Котолынов понял, что сказал лишнее, но возвращать фразу не стал.

Орлов развернул листы.

Это была не та копия, которую они разбирали утром. Список начинался теми же фамилиями, но шапка изменилась. Вместо «немедленной изоляции» стояло: «Лица, связанные с бывшей зиновьевской группой и подлежащие проверке в связи с делом Николаева». Двадцать четыре строки. У шести фамилий — карандашные кресты. У Котолынова два.

Последними были вписаны Шатский и Мандельштам.

Орлов знал обе фамилии по будущему делу. К концу декабря их свяжут с Николаевым в одном обвинении. Сейчас перед ним лежал лист без подписи, номера и автора.

— Этих двоих знаете? — спросил Орлов.

Котолынов посмотрел на последние строки.

— Знаю фамилии.

— Я спросил про людей.

— Шатского знаю. Мандельштама тоже видел.

— Когда последний раз?

— Не скажу точно.

— Тогда не говорите приблизительно.

Котолынов кивнул.

Ягода протянул руку к списку.

— Разрешите?

Орлов подвинул лист. Нарком просмотрел обе страницы быстрее, чем Котолынов.

— Интересно, — сказал он. — Человеку, который проходит по материалам, неизвестный приносит перечень других проходящих. И человек идёт с ним прямо к товарищу Сталину.

— Я здесь, — ответил Котолынов.

— Именно это я и сказал.

— Генрих Григорьевич, — Орлов повернулся к Ягоде. — Что вы предлагаете?

— Проверить, кто его направил. И зачем.

— Проверяйте.

Ягода не закончил:

— А до проверки я бы не считал приход добровольным доказательством благонадёжности.

Котолынов усмехнулся одними губами.

— Я на благонадёжность не просился.

— Вы на что просились?

— Чтобы меня не записали убийцей раньше допроса.

В комнате стало тихо. Орлов не стал прерывать Ягоду. Пусть договорят.

— Почему именно убийцей? — спросил нарком. — В листе этого слова нет.

Котолынов ткнул пальцем в шапку.

— «В связи с делом Николаева». После Кирова мне объяснять смысл этой приписки не надо.

— Вы были в оппозиции?

— Был.

— Исключались?

— Да.

— Писали заявление о раскаянии?

Котолынов помедлил.

— Писал.

— Считали написанное правдой?

Теперь пауза стала длиннее.

— Достаточной правдой, чтобы меня восстановили.

Ягода чуть откинулся назад.

Вот он, подумал Орлов. Не святой. И не дурак.

Молотов открыл блокнот.

— Повторите последнюю фразу.

Котолынов посмотрел на него.

— Я сказал то, что сказал.

— Я слышал. Хочу записать точно.

— Запишите: заявление соответствовало решению партии, которое я признал.

— Это уже другая фраза, — сказал Молотов.

— Значит, первую вы запомнили.

Молотов записал обе.

Котолынов перестал теребить рукав и начал отвечать быстрее.

— С Николаевым знакомы? — спросил Орлов.

— Знаком.

— Насколько?

— Пересекались. Он приходил к людям, которых я знал. Жалобы писал. После исключения таскался по инстанциям, всем доказывал, что с ним обошлись несправедливо.

— О Кирове говорил?

— Все говорили о Кирове.

— Он говорил об убийстве?

Котолынов мотнул головой.

— При мне нет.

— Об оружии?

— Нет.

— О проходе в Смольный?

— Нет.

Агранов впервые вмешался:

— А о необходимости сменить ленинградское руководство?

Котолынов повернулся к нему.

— Говорили.

— Кто?

— Я. Румянцев. Другие.

— Николаев?

— И Николаев мог говорить.

— «Мог» или говорил?

— При мне ругал обком. Это я слышал.

— Кирова?

— Обком.

Агранов открыл папку.

— Обком возглавлял Киров.

— А в обкоме работает не один Киров.

— Удобное различие.

— Зато настоящее.

Орлов поднял ладонь. Агранов закрыл папку, но палец оставил между страницами.

— Вы встречались после восстановления в партии с бывшими зиновьевцами? — спросил Орлов.

— Да.

— Для чего?

— Иногда чай пили. Иногда ругали тех, кто нас выкинул. Иногда помогали друг другу с работой. Иногда обсуждали, кто после семнадцатого съезда поднялся, кто опустился.

— Это была группа?

Котолынов пожал плечами.

— Если трое старых знакомых за одним столом — группа, тогда была.

— Руководитель?

— За чайником?

Агранов резко вынул палец из папки.

— Вы на допросе, Котолынов.

— Я у товарища Сталина. Кто меня допрашивает, я пока не понял.

Ягода посмотрел на Агранова. Тот замолчал.

Орлов дал Котолынову несколько секунд. Тот хотел выглядеть