Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

он записывает фамилии — Романов, Кеды, и другие, которые он уже собрал за время пути. Цифры, даты, размеры формы, номера жетонов. Всё это было для него языком, понятным и точным, как таблица умножения.

Запах бумаги и чернил смешался с запахом пота и сырой ткани, но не исчез, а стал частью общей атмосферы. В казарме стало чуть тише — как будто появление Буха принесло порядок, который был нужен, чтобы не сойти с ума. Где-то в углу затих плач, и только гул ламп остался прежним.

— Бух, — сказал Романов, глядя на него. — А как ты попал сюда? Ты же бухгалтер. У тебя должна быть семья, работа, дом.

Бух не поднял головы. Пальцы продолжали двигаться по странице, оставляя ровные линии, но на секунду замерли, как будто вопрос задел что-то глубоко внутри.

— Было, — сказал он, и в голосе его появилась горечь, которую он пытался скрыть за ровным тоном. — Семья ушла. Работу потерял. Дом отобрали. Остался я и этот блокнот.

Кеды замер, и в его глазах мелькнула тень сочувствия. Пальцы его сжали край матраса, и пружины скрипнули под нажимом.

— Как это случилось? — спросил он тихо, и голос его дрогнул.

Бух остановился, поднял голову. Смотрел на Кеды, и в его взгляде не было эмоций — только факт, как запись в отчёте. Стёкла очков блеснули, и в них отразились лампы, превратив взгляд в две холодные точки.

— Доверял не тем людям, — сказал он. — Мы работали на складе. Я вёл учёт. Начальник сказал, что это нормально — списывать товар на бумаге, а продавать вживую. Я поверил. Четыре года я закрывал глаза на расхождения, подписывал акты, ставил печати. А потом проверка, акты, следователи. Начальник отмазался, а я остался. 4,5 миллиона. Крупный размер.

Пальцы его сжали ручку, и на странице осталась клякса, которая медленно расползалась по бумаге, окрашивая столбец цифр в тёмно-синий цвет. Смотрел на эту кляксу, и в его глазах мелькнуло что-то — сожаление или усталость, но он быстро взял себя в руки.

— Теперь я здесь, — сказал он, закрывая блокнот. — И я буду считать. Это всё, что я умею.

Романов смотрел на Буха. Видел его пальцы, которые сжимали ручку с такой силой, что побелели костяшки. Запах бумаги стал сильнее, как будто блокнот впитывал в себя его эмоции, превращая их в чернила.

— Теперь ты здесь, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь. — И ты — наш счётчик. Мы будем держаться вместе. Потому что система, которая нас подставила, теперь будет пытаться нас убить. Но мы не дадим ей это сделать.

Бух кивнул, и его пальцы ослабили хватку. Клякса осталась на странице, но он не стал её вырывать. Закрыл блокнот, положил его на колени, и в его взгляде появилась решимость.

— Да, — сказал он. — Мы будем держаться вместе.

Кеды сел на свою койку, и пружины скрипнули под его весом. Смотрел на Буха, на его блокнот, на Романова, и в его глазах появилось что-то новое — не надежда, а уверенность, что он не один. Пальцы его перестали дрожать, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух заполняет лёгкие.

В казарме стало тихо. Только шорох страниц, когда Бух снова открыл блокнот и начал записывать, и гул ламп, который был единственным постоянным звуком. Где-то в углу снова захрапел парень, и этот звук стал привычным, как дыхание.

Романов лёг на спину. Потолок был серым, с трещинами, которые шли от угла к середине. В одной из трещин угадывались очертания траншеи — извилистой, глубокой, как те, что он рыл на Кавказе. Закрыл глаза, но не спал. Слышал, как Бух переворачивает страницы, как Кеды дышит ровно, как в казарме тихо и спокойно — в последний раз перед тем, как начнётся.

Завтра — полигон. Завтра — начало его года. Но сегодня у него появилась группа. Кеды — правой рукой. Бух — счётчиком. И это было больше, чем он мог надеяться.

Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули. Романов открыл глаза, посмотрел в окно. Небо за стеклом было серым, без точек. Но знал, что скоро оно станет другим.

Был готов.

Глава 13. ДЕД

Дверь казармы открылась медленно, с протяжным скрипом, который резанул по ушам громче, чем гул ламп. Сначала появилась палка — старая, с облупившейся краской, с металлическим наконечником, который стучал о бетонный пол с глухим, ритмичным звуком. Каждый удар палки отдавался в тишине, как метроном, отсчитывающий шаги. Затем — нога в тяжёлом берце, ступающая неуверенно, с переносом веса на палку, и следом — вторая нога, которая подволакивалась, оставляя на полу едва заметный след от подошвы.

Фигура, появившаяся в дверях, была сухой, сгорбленной, как старое дерево, которое держится на корнях только по привычке. Плечи были узкими, костлявыми, и серая форма висела на них, как на вешалке, собираясь складками на впалой груди. Голова была опущена, и только когда человек поднял глаза, стало видно его лицо — изрезанное морщинами, как старая карта, с глубокими складками у рта и глаз, которые смотрели из-под нависших бровей с усталой мудростью. Волосы были седыми, почти белыми, коротко стриженными, и на висках виднелись залысины, которые открывали бледную, покрытую пигментными пятнами кожу.

Пахло от него старой одеждой, табаком и чем-то сладковатым — возможно, мазью для суставов, которую он втирал в колени по ночам. Кашель, сухой, глубокий, разорвал тишину, когда он сделал первый шаг внутрь. Кашель был хриплым, как у человека, который много лет дышал порохом и дымом, и он отдавался в груди, заставляя плечи сотрясаться.

Романов поднялся с койки, услышав этот кашель. Пружины скрипнули, когда он встал, и боль в левом колене отозвалась привычной волной. Смотрел на старика, на его палку, на его пальцы, которые сжимали рукоятку — кривые, с распухшими суставами, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за двадцать лет. В этих пальцах была сила, которая приходила не от мышц, а от привычки держать оружие, держать жизнь, держать себя.

Старик остановился у входа, переводя дыхание. Кашель стих, и он выпрямился — насколько мог, опираясь на палку. Глаза его, выцветшие голубые, с белесой поволокой, обвели казарму, остановились на Романове, задержались на его руках, на его лице.

— Дедов Иван Николаевич, — сказал он, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который экономит воздух. — Дед. Пятьдесят пять лет. Две войны.

Палка стукнула о пол ещё раз, когда он сделал шаг в сторону свободной