Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Подошёл к столу, на котором лежала форма, бинокль, несколько предметов. Взял термопончо — тонкое, серебристое покрытие, почти невесомое, которое отражало свет, как поверхность воды. Поднял его над головой.

— Это ваша жизнь, — сказал он. — Термопончо. Оно отражает тепловое излучение. Оно прижимает ваш тепловой след к земле. Если вы лежите неподвижно и дышите через марлю — вы невидимы. Если вы дёрнулись — вы цель.

Кеды поднял руку, и голос его дрогнул:

— А если дрон уже видит меня?

Инструктор повернулся к нему, и взгляд его стал холодным, как сталь.

— Ты лежишь, — сказал он. — Ты не двигаешься. Ты задерживаешь дыхание. Ты ждёшь. Дрон — это алгоритм. Он ищет движение. Если ты не двигаешься — ты для него мёртв. Если ты дёрнулся — ты труп.

Бросил термопончо обратно на стол, и оно упало с лёгким шорохом, как бумага.

— Четвёртое правило: холодная еда — это норма, — сказал он. — ИРП, сухпайки, всё, что можно есть без разогрева. Банки с тушёнкой холодные. Сухари холодные. Вода — холодная. Термос с чаем — роскошь, которая может стоить жизни. Вы будете есть холодным. Вы привыкнете.

Бух, стоявший во втором ряду, открыл блокнот, и пальцы его начали записывать. Шорох страниц разнёсся по полигону, смешиваясь с гулом ветра. Инструктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула усмешка.

— Бухгалтер? — спросил он.

— Бухгалтер, — сказал Бух, не поднимая головы. — Я всё записываю.

— Записывай, — сказал инструктор. — Это пригодится. Когда начнётся, записывать будет некогда.

Романов стоял, втягивая запах пороха и глины, который становился частью его нового мира. Слушал инструктора, запоминал каждое слово. «Не светишься — не умираешь». Простое правило, которое вмещало в себя год жизни. Год смерти.

Инструктор подошёл к траншеям, и его голос стал командным, как приказ:

— Сейчас вы будете учиться лежать, — сказал он. — Вы зайдёте в траншею, ляжете на глину, прижмётесь к земле, накроетесь термопончо. Через час — проверка тепловизором. Если кто-то засветится — отработка. Всю ночь.

Группа зашевелилась. Запах пота стал сильнее, смешиваясь с запахом пороха и глины. Романов шагнул к траншее, чувствуя, как глина хрустит под берцами. Спустился вниз, и холод ударил в лицо — сырая земля, которая дышала влагой. Лёг на спину, прижался к глине. Холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Натянул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое — и оно легло на тело, отражая его тепло.

Повернул голову. Рядом лежал Кеды — с закрытыми глазами, с дрожащими пальцами, которые сжимали край термопончо. Слышно было его дыхание — частое, прерывистое, которое паром вырывалось изо рта.

— Дыши через марлю, — сказал Романов, и голос его был шёпотом, как в траншее.

Кеды открыл глаза, кивнул, прижал к лицу кусок ткани, который висел на шее. Дыхание стало тише, почти беззвучным.

Через час пришла проверка. Тепловизор щёлкнул, и в тишине разнёсся звук — металлический, как у затвора автомата. Инструктор смотрел на экран, и его лицо было непроницаемым, как бетон.

— Все чисты, — сказал он. — Хорошо. Теперь — движение. Вы будете ползти к мишеням. Не вставать. Не светиться. Ползти в грязи.

Романов пополз. Глина была влажной, липкой, которая прилипала к форме, к рукам, к лицу. Каждый метр давался с усилием — локти впивались в землю, колени утопали в грязи, и боль в левом колене становилась острой, как заноза. Запах сырой земли смешивался с запахом пота, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь.

Впереди была мишень — деревянная, с белым кругом, который был разбит осколками старых пуль. Романов подполз к ней, коснулся рукой, и дерево было холодным, с занозами, которые впивались в кожу. Повернул голову — Кеды полз сзади, и его лицо было вымазано грязью, как у всех.

Инструктор стоял в центре полигона, и его голос разносился над полем, как команда:

— Запомните это состояние. Грязь на лице. Холод в груди. Тяжесть земли. Это ваша жизнь. Привыкайте. Через месяц вы не вспомните, как пахнет дом.

Романов смотрел на серое небо, которое было разбито на куски проволочными заграждениями. Облака плыли медленно, как корабли, и в их движении было что-то успокаивающее — как напоминание, что мир ещё существует.

Пальцы сжали глину, и она была холодной, как смерть. Но не боялся. Знал, что делать. Знал, как выжить. Остальное — придёт.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом собственного пота. Романов закрыл глаза, слушая тишину полигона, которая была наполнена дыханием двадцати человек.

Завтра — снова полигон. Завтра — снова грязь. Но сегодня он научился не светиться. И это было главное.

Глава 16. ИНСТРУКТОР

Стрелковый рубеж пах оружейным маслом и пороховой гарью — густым, тягучим запахом, который смешивался с прелой травой и влажной землёй. Деревянные столы стояли в ряд, их поверхности были исцарапаны, с тёмными пятнами от масла и чернил. На каждом столе лежал автомат — АК-12, новый, с чёрным цевьём и планкой Пикатинни, которая поблёскивала в сером свете. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая пахла химией, резкой и острой, как нашатырь. Рядом — коробки с ветошью, банки с маслом, шомполы и ёршики, которые лежали на выцветших тряпках.

Инструктор стоял в центре, его сапоги утопали в глине, оставляя глубокие следы. Руки, покрытые сетью старых шрамов, держали автомат, и пальцы его двигались плавно, как у пианиста. Запах табака и пороха смешивался с запахом пота, который выступал на лбу у всех, кто стоял вокруг.

— Автомат должен работать в -30 и в +40, — сказал инструктор, и голос его был хриплым, как у человека, который много лет командовал на ветру. — Поэтому он любит уход. Чистите его каждый день, даже если не стреляли. Грязь — главный враг. Она убивает быстрее пули.

Пальцы его нажали на защёлку, и крышка ствольной коробки открылась с металлическим щелчком. Движения были отработанными, как у автомата, который разбирали тысячи раз. Ствол отделился от ствольной коробки, газовая трубка легла на стол, и все части разложились в ряд, как на схеме.

— Запомните порядок, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё на своих местах. Если соберёте неправильно — автомат заклинит. А заклинивший автомат — это труп.

Романов смотрел на руки инструктора. Пальцы были короткими, с кривыми костяшками, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за двадцать лет. Вспомнил свои руки — такие же, с