Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Инструктор отошёл к столам, и его голос снова стал командным, как приказ:

— Следующий. Кеды, выходи на рубеж. Покажи, чему научился.

Кеды шагнул вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, но пальцы уже не дрожали. Взял автомат, и металл звякнул о стол, когда он передёрнул затвор. Романов смотрел на него, чувствуя, как в груди просыпается что-то — не гордость, а уверенность, что этот парень выживет.

Подошёл к столу, положил свой автомат. Пальцы сняли перчатки, и кожа коснулась холодного металла, ощущая каждую царапину, каждую выемку. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом глины и собственного пота. Смотрел на мишени, которые уже были изрешечены пулями, и в их белых кругах угадывались очертания будущих потерь.

Повернулся к инструктору. Тот стоял в стороне, и его глаза смотрели на полигон, на двадцать человек, которые учились не светиться. Взгляд был холодным, но в нём чувствовалось что-то, что редко встречалось — уважение к тем, кто понимал цену невидимости.

— Романов, — сказал инструктор, не поворачивая головы. — Ты знаешь, что здесь будет через месяц. Ты видел это. Ты готов?

Романов сжал автомат, и металл был тёплым от рук.

— Готов, — сказал он.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом глины. Небо было серым, без точек, без дронов. Но знал, что скоро оно станет другим. И знал, что его люди готовы.

Пальцы сжали цевьё, и отдача в плече напомнила о том, что война — это не точность. Это невидимость. Всё остальное — вторично.

Глава 18. ЧИСТКА ОРУЖИЯ

Казарма погрузилась в вечерний полумрак. Лампы дневного света, наконец, выключили — только дежурный светильник у входа разгонял тьму, оставляя на стенах жёлтые пятна. Запах пота и сырой ткани смешивался с новым, резким запахом оружейного масла, который разливался по казарме, въедался в деревянные стены и бетонный пол, становился частью воздуха. Ветошь — серая, с тёмными пятнами от нагара — лежала на коленях, на тумбочках, на полу, и её запах смешивался с запахом металла и пороховой гари.

Романов сидел на своей койке, чувствуя, как пружины продавливаются под его весом, как матрас принимает форму тела. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс. На коленях лежал АК-12 — разобранный, с частями, аккуратно разложенными на ветоши, как на хирургическом столе. Затворная рама, газовый поршень, ствол, возвратный механизм — всё на своих местах, в том порядке, который он знал двадцать лет.

Пальцы взяли ветошь — сухую, с въевшимся запахом масла, которая шуршала при каждом движении. Потянулся к стволу, и металл был холодным, с лёгким налётом нагара, который оставлял на ткани тёмные полосы. Движения были отработанными, как дыхание, — туда-сюда, по всей длине, пока ветошь не становилась чистой. Запах масла усилился, когда он смазал ствол тонким слоем — ровно столько, чтобы блестело, но не больше.

Рядом, на соседней койке, Кеды сидел с растерянным видом. Пальцы дрожали, когда он пытался извлечь газовый поршень из ствольной коробки. Затвор застрял, и он дёргал его с усилием, и металл скрипел, как старый механизм. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и на висках выступили жилы, которые пульсировали в такт с дыханием.

— Спокойно, — сказал Романов, не поднимая глаз. — Не дёргай. Найди угол, и он выйдет сам.

Кеды замер, и пальцы его ослабили хватку. Затворная рама выскользнула с тихим щелчком, и он выдохнул, как человек, который снял груз с плеч.

— У меня пальцы дрожат, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой стыда. — Я не могу сделать это ровно.

Романов поднял голову. Смотрел на Кеды, на его пальцы, которые дрожали, на его глаза, которые были полны неуверенности. Вспомнил себя двадцать лет назад — такого же, с дрожащими руками, с тем же страхом, что он не справится.

— Спокойно, — повторил Романов. — Это не экзамен. Это ритуал. Ты чистишь оружие — и ты чистишь голову.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его перестали дрожать, и он взял ветошь, намотал на ёршик, начал чистить ствол — медленно, неуклюже, но с усилием.

Романов повернулся к остальным. Бух сидел на своей койке, и его пальцы двигались ровно, как по бумаге. Он чистил свой автомат с той же аккуратностью, с какой заполнял отчёты, — методично, без лишних движений. Ствол, затвор, газовая трубка — всё было на своих местах, и ветошь была чистой после каждого прохода. Запах масла смешивался с запахом бумаги, которая лежала рядом, и этот коктейль был привычным, как дыхание.

— Хорошо, Бух, — сказал Романов. — Ты делаешь это правильно.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете дежурного светильника.

— Я записываю последовательность, — сказал он. — Так легче запомнить.

Очки сидел на своей койке, и его пальцы были длинными, с тонкими фалангами, которые двигались с точностью, как у хирурга. Он чистил автомат, не глядя на него, — его взгляд был направлен в стену, как будто он видел что-то другое. Запах масла и металла смешивался с запахом одеколона, который он нанёс утром, и этот контраст был заметным, почти странным.

— Очки, — сказал Романов. — Ты чистишь вслепую?

Очки повернул голову, и его глаза, даже сквозь стёкла, казались сосредоточенными.

— Я вижу оружие пальцами, — сказал он. — Так я запоминаю его форму. Каждую царапину, каждый изгиб. Если я запомню его вслепую — я смогу почистить его в темноте.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

Дед сидел на своей койке, опираясь на палку, которая стояла рядом. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, двигались медленно, но уверенно, как у человека, который делал это сотни раз. Автомат лежал на коленях, и части были разложены на ветоши в идеальном порядке. Запах масла смешивался с запахом старой кожи и мази, которой он втирал в суставы.

— Бывало, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который разрывал тишину. — В моё время мы чистили оружие после каждого боя. Даже если стреляли только раз. Грязь — она везде. Она проникает в механизм, как страх в душу.

Романов смотрел на Деда, на его кривые пальцы, которые всё ещё помнили каждое движение. Вспомнил, как чистил оружие в 2003-м — тогда он был молодым, и руки его не дрожали. Теперь дрожали, но не от страха — от