Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир повернулся к нему медленно, улыбка расползлась по лицу — ровная, чуть неестественная, как будто тень от лампы легла на кожу.

— А куда мне деваться? — спокойно проговорил он, взгляд скользнул по лицам гостей. — Это мой дом.

— Это… хорошо… — боярин кивнул, но в глазах у него метнулся взгляд тревожный, сомнение вспыхнуло и исчезло. «Не верит», — легко прочитывалось на его лице.

Кира почувствовала, как внутри что-то потянулось вверх, к самому горлу — сердце, тяжёлое, тугое, не давало вдохнуть.

«Стоит им хоть немного почувствовать фальшь — и всё, конец».

Она поднялась с лавки, стараясь не привлекать внимания, хотела уйти в тень за ближайший столб, раствориться в полумраке. Но боярин с белёсыми ресницами, что всё время смотрел на неё, перехватил её за локоть, пальцы его были холодные, цепкие.

— Княгиня… — он склонился ближе, голос стал чуть слышным, почти срывался на шёпот. — Скажи честно… что тут происходит? Что он задумал?

Кира вырвала руку, почувствовав, как ногти его царапнули кожу. Она встретила его взгляд в упор, не отводя глаз.

— Ничего, — коротко произнесла она, ни одна мышца на лице не дрогнула, только голос стал чуть твёрже. — Ничего не происходит.

— Но…

— Если бы происходило, — она наклонилась ближе, чувствуя его дыхание, — ты бы уже понял. По крикам. А их нет.

Он сглотнул, глаза у него дёрнулись в сторону.

— Да… — пробормотал он, лицо стало ещё напряжённей, будто натянутая струна.

Кира вернулась к своей лавке, осторожно обогнув чужие локти и ноги, чтобы никто не задел её в этот момент. Доски скрипнули под ногой, но в общем гуле этот звук растворился, будто его и не было.

Стол гудел, будто его собирались пустить вплавь по Волхову. Люди орали хором какую-то нелепую песню, слова которой то тонули в шуме, то простреливали воздух, как стрелы. Один молодой дружинник сполз с лавки и заснул прямо в миске, из которой недавно ел, рот у него был в мёде, а рука болталась по полу. Рядом двое спорили о мехах, хватались друг за друга, горячо доказывали, что Ладога — лучший торг, что Полоцк — обман, а потом тут же забывали, о чём кричали.

За всей этой разномастной, пьяной какофонией Кира различала иной, едва слышимый слой. Этот звук был тонким, как бритва, острым, пронзительным — он шёл не изо рта, не из песен, не из жаровни, где трещало мясо.

Это был звук страха. Звук, в котором дрожали невысказанные вопросы. Звук долгого, вязкого ожидания, когда все делают вид, что ничего не происходит, но знают — произойдёт.

Кира знала всё наперёд: через пару часов, когда угли догорят, голоса осипнут, они уйдут отсюда. Тихо, слаженно, будто тени. Кто — по подклету, кто — по чёрному ходу, кто — через стайку, не оглядываясь. Пир был всего лишь прикрытием, дымовой завесой — на случай, если кто-то спросит потом, как всё случилось.

Но пока оставалось держать маску. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — до сигнала, до первой вспышки настоящей паники.

Владимир поднял кубок, взгляд его обжёг всех разом, голос прорезал зал:

— Ну! Последний тост! За Новгород! За то, чтобы стоял, пока есть мы! — крикнул Владимир, его голос гремел по залу, отражаясь в бревнах, в глиняных стенах, будто гудел целый рой колоколов.

За столами поднялся рёв, нестройный, с хрипами и выкриками, будто толпа пыталась заглушить собственные мысли:

— За Новгород!

Кубки взлетели вверх, кто-то опрокинул себе мёд за ворот, кто-то стукнулся лбом о край стола. Гул не стихал, дробил воздух, гудел под самым потолком.

Кира не сводила глаз с Владимира. Она видела, как он поднёс кубок к губам, медленно, словно в первый раз. Сделал маленький, почти формальный глоток, губы его дрогнули едва заметно, рука задержалась на краю кружки чуть дольше, чем обычно.

Вокруг всё смешалось: тени прыгали по стенам, смех разлетался кусками, кто-то выкрикивал тост за волхвов, кто-то уже тихо рыдал, уткнувшись в рукав соседа.

Светлица тонула в полумраке. Лучина уже почти истлела, оставив после себя только тонкий красноватый хвостик, который дрожал на глиняном полу, отбрасывая длинную тень. У очага догорали угли, едва слышно потрескивая — казалось, они тоже боялись нарушить тишину этой ночи. За окнами стояла звенящая пустота: не было ни ветра, ни шелеста, только дыхание спящего Братислава тянулось из тёмного угла кроватки.

Дверь открылась с таким слабым скрипом, что его мог уловить только тот, кто ждал. Владимир вошёл, тихий, как вор. От него пахло уличным холодом, въевшимся дымом и железом, что повисло в воздухе резкой нотой. Он придержал дверь ладонью, чтобы не ударила по косяку, закрыл её медленно.

— Ты здесь? — спросил он, голос был глухой, будто камень, брошенный в воду.

Кира поднялась с лавки, на которой сидела в темноте, не двигаясь.

— Здесь, — ответила она просто, не повышая голоса, и в этом слове звучала сталь.

Он подошёл ближе, и его тень легла на угли, перекрыв остатки красного света.

— Все спят, — прошептал он, едва слышно, будто боялся, что стены услышат. — Пьяные до чертиков. Дружинники раскиданы по полу, как скотина после ярмарки. Мимо троих прошёл — ни один даже не пошевелился.

— Хорошо, — Кира кивнула коротко, медленно. — Это нам на руку.

Владимир посмотрел на неё пристально, глаза в полумраке поблёскивали.

— Ты вещи собрала? — спросил он, голос стал ниже, но в нём слышалась решимость.

Кира не ответила словами. Она просто ногой подвинула свёрток, спрятанный под лавкой: плотная холщовая ткань, перевязанная ремнями. Сверху лежал мех — детский, короткий, но густой, свернутый так, чтобы не отобрать у Братислава тепло.

Владимир опустился на корточки, протянул руку, коснулся свёртка, ощутил его тяжесть, провёл пальцами по ремням.

— Это всё? — спросил он, едва слышно, голос его почти сливался с ночной тишиной.

— Всё, что нужно, — тихо ответила Кира, не отрывая взгляда. — Еда на пару дней… смена белья… ножи. Всё для ребёнка. Береста. Больше ничего не успела, — голос её был спокойным, коротким.

— Этого хватит, — он сказал твёрдо, почти рубя фразу. Лицо у него было суровое, будто он отсекает прошлое этим словом.

— Я