"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Санька всё это время сидел и ел.

Ел он много и деловито, и на вопросы отвечал, и отвечал нормально, только коротко: где служил — на юге; жарко ли — жарко; как кормили — нормально; долго ли ехал — четверо суток.

Один раз к нему полез дядька с другого конца стола, уже хороший.

— Санёк! Санёк, слышь! Ты в Афганистане был?

— Был.

— Ну и как там?

Санька дожевал.

— Жарко.

— От оно как. — Дядька остался вполне удовлетворён.

Разговор ушёл на мотоцикл: у дядьки был «Иж», и на нём что-то стучало.

Гена Пыжов пришёл к трём, в белой рубашке, с папкой.

Он выпил стоя, поздравил Кузнецову, пожал руку Саньке и минут пять держал его за плечо, объясняя, как всё село гордится. Санька слушал.

— Александр. — Пыжов перешёл на деловое. — У нас в июле в клубе мероприятие. Встреча с воином-интернационалистом. По плану райкома комсомола.

— С кем встреча?

— С тобой.

Санька поставил стакан.

— Не.

— В смысле «не»?

— Не пойду.

Пыжов растерялся так искренне, что мне даже стало его жалко.

— Саш, там школьники. Там пионерская дружина. Там от нас всего один человек нужен, ты просто расскажешь…

— Не пойду.

— Ну ты подумай.

— Подумал.

Кузнецова из-за стола немедленно сказала, что подумает и пойдёт, и что он у неё стеснительный с детства, и Пыжов повеселел и записал что-то в папку.

Санька к этому разговору больше не возвращался.

Пыжов, впрочем, тоже потом возвращался к нему ещё раз шесть.

Толик к этому времени уже развернулся вовсю.

Он вынес из дому чемодан прямо к столу, открыл его на скамейке и стал доставать.

Достал магнитофон — кассетный, серый, с двумя динамиками, — и его немедленно окружили. Достал джинсы и поднял их на вытянутых руках, и бабы ахнули хором. Достал часы. Достал набор открыток с видами какого-то города. Достал альбом.

Альбом ходил по столу дольше ордена.

Толик при этом не замолкал ни на минуту. Он рассказывал про немцев, про то, что у них молоко в бумажных пакетах, что дороги моют с мылом, что в увольнении он видел, как мужик пылесосил траву у дома, и что немцы вообще люди тихие и работящие, только скучные, и что пиво у них хорошее, но пить его надо литрами, а денег нет.

Мужики слушали с удовольствием.

Бабы слушали ещё внимательнее и переспрашивали про пакеты.

— Прямо в бумажных?

— Прямо в бумажных. Уголком.

— И не течёт?

— Не течёт.

— Врёшь.

— Тёть Валь, ну зачем мне врать.

Магнитофон включили в удлинитель, протянутый из сеней, и он заиграл.

Играло что-то, чего я не знал, — а я в этой жизни уже второй год не узнавал половину того, что играет, потому что помнил в основном то, что будет играть потом.

Пацаны сползлись к магнитофону и сидели вокруг него на корточках.

Мишка сунулся тоже.

— Толь. А это как включается?

— Кнопка.

— А перемотать?

— Вот эта.

Мишка нажал не ту, и лента поехала обратно, и Мишка отдёрнул руку, как от горячего.

— Ты не бойся.

— Я не боюсь. Я аккуратно.

Он всё-таки перемотал, и был этим горд, и рассказывал про это до конца вечера.

Санька сидел рядом с Толиком и слушал вместе со всеми.

Никто за столом не видел никакой разницы. И разницы правда не было: двое парней, обоим двадцать один, обоих забрали весной восемьдесят первого, оба сегодня приехали, оба в парадках. Вернулись — и слава богу.

Я один раз поймал его лицо.

Толик как раз рассказывал про какого-то старшину и показывал руками, и все ржали, и Санька ржал тоже, а потом отвернулся налить, и на этом повороте, на полсекунды, лицо у него сделалось пустым.

Не грустным и не злым. Просто из него ушло всё, потому что держать его в эту секунду было не для кого.

Потом он повернулся обратно, и оно вернулось.

У меня в двухтысячных работал парень, Женька, шиномонтажник, и он пришёл ко мне откуда-то с юга, и я тогда ничего не понял — понял года через три, и то не сам, мне жена его объяснила. У него было такое же лицо, ровно на такие же полсекунды, и он тоже нормально работал, и с ним тоже было легко.

Я налил себе и выпил.

Часа в три разговор за нашим концом стола свернул, куда всегда сворачивает.

— … а подшипника нет, — говорил Дудник. — Я в апреле заявку писал.

— И что?

— И то. Съезди, говорят, в райцентр, посмотри у них.

— А там?

— А там мне человек честно: не жди. Всё уходит по фондам, а ты не фонд.

— Так и что делать?

— А ничего. Мещеряков выточит втулку, поставим на клей и будем ездить.

Мужики покивали.

Это был разговор, который в нашей мастерской идёт круглый год и всегда одинаково, и в нём никто ничего не решает, а просто выговаривается.

— Импортозамещение, — сказал я.