"Фантастика 2026-44". Компиляция. Книги 1-36 - Александр Коротков

сидеть, держась за него, рыдая навзрыд. Больше нечего было делать. Нечего, кроме как оставаться рядом со своим другом и ждать, когда он умрёт. Всё, что я могла, — это убедиться, что он уходит не один, что кто-то держит его за руку в конце. С такими повреждениями телу Гриши оставалось недолго. Минуты, если не секунды.

Моим единственным утешением было то, что он не чувствовал боли. Он не представлял, что происходит. Сознание покинуло его, унеся с собой агонию.

— Всё не так уж плохо, — пробормотала я ему, зная, что он не слышит. Это не имело значения. Я всё равно собиралась проводить его, сказать те слова, которые нужно было сказать. Я взяла его руки в свои и крепко сжала, чувствуя, как они холодеют.

— Умирать не так страшно. Обещаю, с тобой всё будет хорошо. Худшее уже позади. После этого не будет ничего. Лишь тишина. Лишь покой. Никакой больше боли, никаких страданий. О боже, Гриша...

Я снова зарыдала, чувствуя, как рёбра болят от судорожных всхлипов, как не хватает воздуха. Я снова склонилась, прижав лоб к его груди, слушая, как замедляется сердцебиение.

Я была права. Это заняло недолго. Слишком короткое время для целой жизни.

Гриша затрепетал, его тело содрогнулось в последний раз, пытаясь смириться с тем, что хозяина больше нет. Оно больше не могло поддерживать работу без посторонней помощи. Я могла лишь держаться за него, слёзы застилали мне взор, пока он хрипел и затихал, пока последний вздох не покинул его губы.

Его не стало.

Мой друг умер.

Я завопила, издав звук чистой, абсолютной боли и утраты, звук, который, казалось, вырвался из самой глубины моей души. Я молилась любым Вечным, или Богам, или Богу, или кому угодно, кто мог бы услышать меня в этой пустоте. Я молила любого, кто мог бы прислушаться ко мне, позаботиться о моём друге. Принять его. Дать ему покой. Он заслуживал покоя.

Не знаю, сколько времени я провела так, сидя на холодном каменном полу рядом с телом. Время потеряло смысл.

Вокруг меня мягко сомкнулась тяжесть, одновременно давящая и утешающая. Это Горыныч пытался утешить меня, окружив меня своим присутствием. Петлёй своего хвоста он бережно поднял меня, унося прочь от Гриши, и я не сопротивлялась.

Ты ничего больше не можешь для него сделать, — прошептал он в моих мыслях. — Он ушёл.

Завёрнутым в самый кончик его хвоста было нечто, и он мягко протянул это мне. Деревянная маска с тёмно-зелёными символами, слегка обгоревшая по краям. Гришина. Та самая, которую он носил.

Помни его, — произнёс Горыныч. — Помни, кем он был. Помни, ради чего он умер.

Я откинулась на Горыныча, ствол тела которого был толщиной с дерево, прочный и надёжный, и прижала маску к груди, словно это было самое драгоценное, что у меня осталось. В каком-то смысле так и было.

— Пора домой, — слабо сказала я огромному созданию, голос мой был хриплым от криков.

Не было на свете такой вещи, которую можно было бы мне предложить — кроме жизни моего друга, кроме возможности вернуть время назад, — чтобы я согласилась остаться в этом месте ещё на секунду. В этом зале, пропитанном кровью и смертью. В этом месте, где я потеряла всё.

Я бросила последний взгляд на тело Гриши, лежащее на полу, и на скомканную фигуру Самира в нескольких метрах от него. Две жертвы этой ночи. Одна — невинная, другая — получившая по заслугам.

Всплеском бирюзового крыла мы исчезли, растворившись в воздухе, и зал опустел, оставив лишь два безжизненных тела в холодном свете люстры.

Глава 20

Сайлас

На этот раз Самир сам вызвал меня в свою библиотеку, а не наоборот. В былые дни, ещё до Великой Войны, я частенько стоял здесь, в его доме, и мы могли до самого рассвета спорить о политике или науке, теряясь в лабиринтах философских дискуссий. Несмотря на то что я принадлежал к Дому Крови и верно служил Владыке Золтану, между мной и Королём в Чёрном существовала странная, почти невозможная, но искренняя дружба — та, что выковывается столетиями взаимного уважения.

После Великой Войны, которая потребовала от всех нас невероятно горькой, почти непереносимой цены, Самир перестал приглашать меня для таких доверительных бесед. Поэтому его внезапный вызов заставил моё сердце сжаться от тревожного, почти зловещего предчувствия.

Великий чернокнижник сидел в высоком резном кресле у камина, и отсветы пляшущего пламени скользили по его чёрной металлической маске и такой же перчатке-протезу, отбрасывая причудливые тени на стены библиотеки. Он откинулся на спинку, задумчиво подперев подбородок рукой, небрежно закинув ногу на ногу. Складывалось ощущение, что он просидел так несколько долгих часов, не двигаясь и не прерывая своих размышлений.

Я осторожно подошёл, молча поклонился с должным почтением и стал терпеливо ждать, когда он соизволит заметить моё присутствие. Владыка имел давнюю привычку надолго уходить в лабиринты собственных мыслей, блуждая по тёмным закоулкам своего разума, и я не хотел его тревожить неуместным вмешательством.

— Всё кончено, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал глухо и пусто, словно доносясь из-под толщи земли, из самых глубин мира.

Мне было трудно в это поверить, хотя я предчувствовал нечто подобное.

— Вы отпустили Нину?

— Нина освободила себя сама, — его тон был абсолютно непроницаем, лишён каких-либо эмоций. Когда-то я гордился тем, что могу угадывать настроения моего бывшего друга, читать его, словно открытую книгу. К сожалению, те светлые дни, как и всё хорошее в этом мире, безвозвратно канули в Лету.

Теперь предстояло задать вопрос, который я всей душой ненавидел, но обязан был озвучить — тот самый, на который утром осторожно намекнула моя жена.

— Вы не знаете, где может быть Григорий? Элисара сообщила, что он снова приходил сюда, чтобы навестить свою подругу.

— Он мёртв.

Я не смог скрыть шок, мгновенно отразившийся на моём лице.

— Владыка, прошу вас, скажите, что это какая-то жестокая шутка.

— Он мёртв. Более того, это я убил его своими руками.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как груз этого признания придавливает меня к полу. Дело было не только в трагической смерти мальчика. Самир совершил тяжкий проступок, убив другого разумного существа хладнокровно, без суда и следствия. По священному договору, подписанному всеми владыками сразу после окончания Великой Войны, ему, как и другим королям, было строжайше запрещено подобное самоуправство. Короли могли вершить правосудие лишь