Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Из радиоточки, висевшей над дверью, на весь коридор надрывался диктор с металлом в голосе. Сегодня, 30 марта, в Кремлевском дворце съездов открывался исторический XXIV съезд КПСС.

«…Товарищ Леонид Ильич Брежнев в своем отчетном докладе подчеркнул, что советский народ добился выдающихся успехов в построении развитого социалистического общества! — вещал репродуктор, перекрывая шум воды в умывальниках. — Наша страна уверенно идет ленинским курсом!»

Я криво усмехнулся, глядя на то, как за окном облезлая кошка перепрыгивает через лужу во дворе. Если бухнется туда, то может и потонуть.

«Развитой социализм». Начало того самого знаменитого «Застоя».

Именно на этом съезде Брежнев окончательно забетонирует свою власть. Именно сейчас старая гвардия начнет бронзоветь, обрастать дачами в Жуковке, спецпайками, бриллиантами для дочерей и любовниц. Они будут хлопать в ладоши в Кремле, пока где-то в Азии будут расти подпольные хлопковые империи, а цеховики будут набивать матрасы неучтенными миллионами.

А где-то там, в правительственной ложе, сейчас сидит Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ, который пытался навести железный порядок. Сейчас он сидит, стиснув зубы, и понимает, что его время уходит. Что его медленно, но верно выдавливают из большой игры.

«Не в мою смену, Александр Николаевич, — мысленно произнес я, застегивая куртку. — Не в мою смену».

В кармане у меня лежал небольшой сверток — копии тех самых негативов, отснятых Шурупом. Черная бухгалтерия товарища Нестерова из Управления снабжения текстильной промышленности. Цифры, от которых у нормального следователя волосы бы встали дыбом. Это был мой входной билет.

ВДНХ встретила меня ослепительным солнцем и монументальным имперским размахом. Здесь всё кричало о величии. Огромные павильоны, похожие на античные храмы, широкие аллеи, золотые снопы фонтанов, пока еще укрытые деревянными щитами от снега.

Я неторопливо шагал к павильону «Механизация». Купил в ларьке эскимо на палочке — нужно же соответствовать образу беззаботного комсомольца, гуляющего по выставке.

Площадь перед павильоном была заставлена тяжелой техникой. Желтые, пузатые тракторы «Кировец» К-700 возвышались над толпой, как доисторические мамонты. Дети ползали по их гигантским колесам, отцы семейств с уважением цокали языками, обсуждая мощность двигателей.

Я остановился у одного из «Кировцев», прислонился спиной к его массивному колесу и принялся методично сгрызать шоколадную глазурь с мороженого. Мой взгляд, скрытый за козырьком кепки, работал в режиме пассивного сканирования. Я фиксировал всех: мамаш с колясками, стайку студентов, парочку милиционеров, лениво лузгающих семечки у урны.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль я почувствовал, что за мной наблюдают. Это было то самое, забытое, но никуда не девшееся чувство, когда чей-то тяжелый, профессиональный взгляд физически сверлит тебе затылок.

Я не стал дергаться. Продолжил жевать эскимо. Скосил глаза на выпуклое, отполированное стекло кабины трактора, сработавшее как кривое зеркало.

К трактору неспешно приближался пожилой человек. На вид типичный советский пенсионер. Выцветшее, добротное, но старое драповое пальто. Потертая крожичья шапка-ушанка. В руках авоська с батоном хлеба и пакетом кефира. Лицо неприметное, серое, изрезанное глубокими морщинами. Таких дедов по Москве сотни тысяч. Они играют в домино во дворах или ругаются в очереди за коврами.

Но мой внутренний сканер мгновенно взвыл сиреной.

Дед шел неправильно. Обычный старик шаркает, переваливается или тяжело ставит ногу. Этот же человек, несмотря на кажущуюся немощь, шел так, словно его тело было идеальным, сбалансированным механизмом. Вес переносился мягко, без колебаний плеч. Руки висели расслабленно, но я видел, как микроскопически напряжены сухожилия. Авоська в его руке не раскачивалась, как маятник, она двигалась синхронно с бедром, готовая в любую долю секунды превратиться в утяжелитель для удара.

Он подошел ко мне вплотную. Встал рядом, делая вид, что внимательно изучает устройство гидравлики «Кировца».

— Мощная машина, — прошамкал он старческим, надтреснутым голосом. — Говорят, на целине такие чудеса творят.

Я проглотил остатки мороженого. Аккуратно выбросил палочку в урну.

— Погода улучшается, отец, — произнес я пароль, глядя прямо перед собой. — Скоро посевная.

Дед покачал головой.

— Ожидаются сильные осадки на Ордынке.

Отзыв был верным.

Я собирался уже повернуть голову и незаметно передать ему сверток, как вдруг старик поскользнулся. Он как-то нелепо по-стариковски взмахнул руками, его авоська с кефиром полетела мне прямо в лицо, а сам он начал заваливаться всем своим весом падая на мое левое плечо.

Рефлексы сработали быстрее разума. Обычный пацан инстинктивно выставил бы руки вперед, чтобы поймать падающего деда, открывая живот и горло.

Но я не был пацаном. Я мгновенно понял, что это не потеря равновесия. Это тест. Проверка на вшивость.

Я сделал микроскопический, скользящий шаг в сторону, уходя с линии его падения, но при этом моя правая рука молниеносным движением легла ему под локоть, жестко фиксируя сустав, а левая намертво вцепилась в воротник его пальто. Я не дал ему упасть, но я остановил его так, что любой его следующий маневр привел бы к сломанной руке или пережатой сонной артерии.

Все это заняло долю секунды. Со стороны казалось, что заботливый комсомолец ловко подхватил оступившегося пенсионера.

Мы замерли.

Старик поднял на меня глаза. Старческая поволока из них мгновенно исчезла. На меня смотрели два куска серого, ледяного вольфрама. Это был взгляд хищника. Взгляд человека, который сам лично рвал глотки и сворачивал шеи в лесах под Ровно, выискивая бандеровские схроны или ликвидируя абверовских диверсантов. СМЕРШ. Волкодав.

Его мышцы под моим захватом были твердыми, как мореный дуб.

— А у тебя правильная реакция, Мордов, — голос старика неуловимо изменился. Хрипотца осталась, но из нее ушла старческая немощь. Появилась сталь. — Не суетишься. Центр тяжести держишь. И под локоть берешь грамотно, по-боевому. Это такому учат в ПТУ-31?

Я медленно разжал пальцы. Отступил на полшага.

— В библиотеке, Олег Иванович, — я спокойно посмотрел ему в глаза. Баринов по кличке «Глухой». Легенда разведки, вычищенная Андроповым, но оставшаяся верной Шелепину. — Много читаю про физику твердого тела. И про кинематику.

Баринов одернул пальто. Чуть приметно, одними уголками губ, усмехнулся.

— Библиотекарь, значит. Александр Николаевич сказал, что ты наглый, как танк. Не соврал. С Ордынки что-нибудь принес?

Я сунул руку в карман, вытащил неприметный сверток и одним текучим, незаметным для окружающих движением переложил его в карман бариновского пальто.

— Первый том собрания сочинений. Бухгалтерия Нестерова. Копии. Оригинал лежит там же, где и лежал. Ни одна пломба не повреждена, ни один волосок на ковёр не упал.

Баринов удовлетворенно кивнул.

— Чистая работа. Читатель это оценит. Книга ляжет