Воины Пустошей Хаоса - Клинт Ли Вернер

рассмеялся, когда ведьма попыталась вырваться из его объятий, выражая свое презрение к ее магии и надеясь, что это зрелище не останется незамеченным его соплеменниками. Страх перед колдовским возмездием может подождать.

— Мой сын говорит о том, — прозвучал суровый голос Хутги, когда каган понял, что имел в виду Дорго, — что ты не сможешь заменить. Дай мне Душегрыз, чтобы он спустился с нами в могилу, и я поверю, что ты дождешься нас наверху. Иначе наш договор будет расторгнут. Кровопийца останется лежать с костями Тейогтея, и наши племена встретятся с Собирателем Черепов поодиночке.

Тем не менее Санья спустилась в гробницу с вместе с цавагами. Чародей приказал ей идти. Причина была в нежелании Энека Зьяра отдавать нагинату ни Хутге, ни кому-либо из тонгов, поэтому он настоял, чтобы оружие несла Санья. Взгляд, полный ненависти, который женщина бросила на колдуна, заставил Дорго подивиться глупости Зьяра, доверившего ей священное оружие. Это также убедило воина в том, о чем подозревал его отец: Энек Зьяр знал, какая угроза таилась в гробнице. И то, что эта угроза до такой степени пугала волшебницу, не успокаивало его.

Колдун остался наверху под охраной пары цавагов, которые знали, что они должны сделать, если остальные не вернутся. Альвкелл тоже остался наверху, присев на камень и злобно посмеиваясь, когда экспедиция спускалась в курган.

Свечи из мамонтового жира, которые нес каждый третий воин, освещали черноту гробницы. Вонь смерти была невыносимой, вышибая слезы из глаз. Люди были вынуждены задержаться в пустом преддверии гробницы, заставляя себя привыкнуть к вони, чтобы иметь возможность двигаться дальше. Дорго показалось, что он что-то услышал, странный шаркающий звук, едва различимый за позывами рвоты, мучающей других воинов. Уладжан, казалось, тоже это услышал, сосредоточенно нахмурив брови.

— Когда мы войдем в гробницу, — предупредила Санья испуганным шепотом, — будьте осторожней со стенами. Не прикасайтесь ни к чему, кроме самого Кровопийцы.

Ведьма слабо покачнулась, опираясь на бронзовую рукоять нагинаты. Какое-то притворство с ее стороны или свидетельство подавляющей магию силы, обитающей внутри гробницы?

Тогмол насмешливо фыркнул в ответ на предупреждение Саньи. Высокий воин шагнул к огромной каменной двери, налегая на нее плечом. Он отмахнулся от других воин, которые подошли, чтобы помочь. Медленно, дюйм за дюймом, массивная дверь сдвинулась внутрь. Из проема потянуло гнилостной вонью, еще более ужасной, чем та, что преследовала цавагов до сих пор. К горлу Дорго подкатила тошнота. Санья побледнела, и ее вырвало возле стены. Хутга вытер слезы с лица.

— Безымянные дети Рогатого! — выругался вождь. — Неужели кости Тейогтея не смогли сгнить за все эти тысячи лет?

Несколько воинов со свечами прошли вперед, пробиваясь сквозь зловоние, чтобы показать свою храбрость и первыми войти в гробницу. Один из цавагов издал стон ужаса, другой отступил на несколько шагов назад, бормоча молитвы богам и предкам. Дорго взял у него свечу и протиснулся мимо него.

Дорго не знал, что именно он ожидал увидеть в гробнице легендарного царя. Конечно, тут были сокровища, груды золота и драгоценных камней, доспехи и горы оружия.

Огромный клыкастый идол склонился над сокровищами, на рогатом лбу была выгравирована руна-череп, в глазницах сияли гигантские кровавые камни. Перед идолом лежала черная обсидиановая плита, на которой по-прежнему лежали доспехи и скелет, некогда в них облаченный. Что-то красное сверкнуло в изголовье плиты, словно лужица алых слез.

Не идол, не сокровища и не кости древнего короля вызывали отвращение у Дорго и его товарищей. Стены гробницы были сложены из разлагающегося мяса, а с потолка капала густая кровь. Усыпальница представляла собою скорее склеп, чем могилу, и была наполнена отвратительной вонью скотобойни. Шагнув через порог, Дорго чуть не упал, по колено увязнув в трясине протухшей крови и раздробленной плоти.

— Когда хоронили великого царя, все племена оплакивали потерю, — произнесла Санья. Она остановилась в дверях, в ужасе оглядывая склеп. — Чтобы почтить его память и увековечить свое горе, восьмая часть каждого племени была похоронена здесь вместе с господином.

Дорго рассматривал отвратительные детали усыпальницы, очертания предметов, потеки на ужасных стенах. Он подумал о силе этого места, силе, которая хранила трупы в таком состоянии, не позволяя времени и разложению свершить свою работу до конца и очистить это место. Силе, сохраняющей жуткую память о древнем ужасе на протяжении веков. Он представил себе сотни людей, замурованных вместе с Тейогтеем, приговоренных к смерти во тьме склепа. Он представил себе долгие дни в вечной темноте, без пищи и воды, почти без воздуха. Он увидел это в своем разуме, увидел тот ужасный миг, когда они обратились друг против друга, чтобы насытиться единственной плотью, которая у них была.

— Кровь всех богов! — воскликнул Тогмол, спрыгивая в кровавую кашу. Его пальцы на рукояти топора побелели. Другие воины последовали за ним в гробницу, хлюпая по отвратительной жиже.

— Берем меч и уходим, — приказал Хутга, шагая за ним. — Колдун был прав, чураясь этого места.

Дорго последовал за отцом, пробираясь к обсидиановой плите и костям кагана Тейогтея. Остальные воины рассредоточились, наблюдая за тенями в поисках каких-либо признаков скрытой опасности, которой так боялся Энек Зьяр.

— Грязный норс жил здесь! — воскликнул один из воинов в ужасе и отвращении. Он указал мечом на грубый деревянный топчан, плавающий в кровавом пруду. Его покрывали звериные шкуры, создавая грубое подобие постели. Скромные пожитки жреца-воина дополняли небольшой бурдюк с водой и кусочки сушеного мяса.

— Жить как животное среди всех этих сокровищ! — закашлялся другой воин. — Этот норс, должно быть, сошел с ума!

Он протянул мозолистую руку, чтобы вытащить драгоценное ожерелье из груды сокровищ.

— Ничего не трогайте! — крикнула колдунья, но было уже поздно.

Воин уже вытащил из кучи добычу, повертел в руке и поднес к мерцающему огоньку свечи. Если он и услышал предостережение женщины, то не подал виду, очарованный игрой света на сапфирах и изумрудах. Он разглядывал отражение склепа в камнях, почему-то совсем не страшное, смотреть в голубые грани сапфира.

Затем появилось нечто такое, что не смогло смягчить даже нежное мерцание драгоценного камня. Оно не плыло, подобно рыбе, или человеку, или любому другому живому созданию, оно восстало, возвысилось над поверхностью кровавой трясины, словно затопленное бревно.

Сначала это был не более чем выпуклый горб плоти, в котором нельзя было предположить что-то живое или угрожающее. Затем открылось несколько глаз, несколько ртов, зашевелилось несколько рук. Воин, схвативший ожерелье, закричал, и звук эхом отразился от