Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

К двум часам ночи сложилась карта, я перенёс её на лист, сектор за сектором.

Врали не везде. Северный и южный сектора шли по сводкам честно, цифра в цифру, со всеми положенными зубцами живой статистики. Причесывали два, восточный и манеж. Занижение начиналось четверо суток назад, с одного и того же дня, и росло аккуратно, по нарастающей, так, чтобы тренд оставался правдоподобным. Четверо суток назад, отметил я на полях, это день, когда смертность по этим двум точкам, судя по тетрадям моргов, рванула вверх. Причесывать начали ровно там и тогда, где стало хуже всего.

Я сидел над этим листом, и холод, копившийся с утра, дошёл до костей. Кто-то прятал под гладкой кривой самое горячее направление катастрофы. И следом, пришёл вопрос, если по бумагам в двух худших точках плато и улучшение, то что эти четверо суток происходило с их снабжением?

Ответ на этот вопрос сидел напротив меня и уже считал.

Фырк появился на столе около трёх, материализовавшись из полумрака с непривычно тихим тактом, не потребовал еды, не прошёлся по интерьеру, а просто улегся между стопками, мордой к Грачу, и стал смотреть. Я понял его без слов, потому что сам смотрел туда же.

С Грачом происходило неладное.

Он сводил баланс снабжения по манежу, заявки, наряды, отгрузки со складов, всё, что Коровин с Семёном сумели вытащить из интендантской конторы госпиталя. Минут десять его карандаш шёл ровно. Затем он начал замедляться, прополз ещё строку и встал. Пальцы Грача застыли над листом. Взгляд остановился в точке между цифрами, и лицо, всегда неподвижное, стало другим.

— Денис.

Он не ответил. Дыхание у него шло редкое, поверхностное, зрачки стояли широко, я видел его такое состояние второй раз в жизни, первый раз после него он не работал двое суток. Я обошёл стол и посмотрел на лист, на котором умер карандаш.

Лист был про кислород. Заявки манежа на кислород, поданные четыре дня подряд, и против них отгрузки, треть, четверть, треть, четверть. Резолюция на полях одной из заявок, аккуратным писарским почерком: «Сократить согласно уточненной численности тяжёлых больных». Уточнённой. Согласно той самой причесанной сводке, по которой на манеже четыреста тяжёлых вместо шестисот пятидесяти одних только кровяных.

Арифметика замыкалась в кольцо, и я понимал, что именно увидел сейчас Грач своим внутренним калькулятором. Цифры, которым он молился всю жизнь как единственной честной вещи на свете, оказались орудием. Кем-то поправленный столбик умножился на логистику и стал недовезёнными баллонами, а баллоны, которых нет, в реанимации пересчитываются в людей напрямую. И сам он, Денис Грач, эти двое суток работал по этим сводкам, строил по ним свои модели и не увидел. Для этого человека подобное не было служебной ошибкой. Это было предательством собственной веры.

Утешать его было нельзя. Слова «ты не виноват» его голова отбросила бы как статистически недостоверные, а «успокойся» не работает даже на здоровых. С Грачом работало одно, я знал это от Кобрук и проверил сам, задача. Точная, срочная, считаемая.

Я жестко, взял его за плечо, до кости, и развернул к себе вместе со стулом.

— Грач. На меня смотри.

Зрачки дрогнули, поплыли, зацепились за моё лицо.

— Ты это нашёл. — Я говорил раздельно, вбивая слова. — Значит, ты это и остановишь. Никто в этом городе, кроме тебя, не остановит, потому что никто, кроме тебя, не досчитал. Мне нужен список. Чего не довезли, куда именно, сколько, в каких единицах, за какие сутки. По убыванию срочности. Через час, Денис. Считай.

Он смотрел на меня, и в его глазах происходило то, что на мониторе называется восстановлением ритма. Потом он моргнул, высвободил плечо, развернулся к столу, и карандаш ожил.

Фырк выдохнул и распластался между стопками окончательно.

— Ну и работенка у тебя, двуногий, — пробормотал он. — Одного за плечо, другого по морде. Дальше кого лечить будем, Императора?

Через некоторое время Грач положил передо мной лист. Почерк был мельче обычного. Первая строка была подчеркнута, единственная на весь список, «Кислород. Манеж. Отгрузки урезаны четверо суток. Расчётный остаток магистрали при текущем расходе, до утра не хватает».

Я поднял глаза на часы. Три пятьдесят. На манеже, в смене, стояли Семён и Коровин.

Следующие два с половиной часа я запомню на всю оставшуюся жизнь, запомню как самые бессильные свои часы со времён палаты, в которой я умирал в первый раз.

Начал я по уставу, поднял дежурного по штабу. Дежурный, немолодой полковник с честными глазами, выслушал, посмотрел список Грача, побледнел и развёл руками, перераспределение медицинских грузов идёт через гражданскую вертикаль, у военных свои склады, у министерства свои, права подписи на чужие фонды у него нет, будить начальника тыла он может только по боевой тревоге, а эпидемия боевой тревогой не является, таков регламент.

Я позвонил бородатому магистру домой, номер добыла Лена через коммутатор. Лену я поднял первой, ещё до полковника, и она за эти часы стала моим вторым телефоном и третьей рукой, она сидела за соседним столом с журналом и вела огонь по всем номерам сразу, дозванивалась до дежурных, до заместителей дежурных, до жён заместителей, извинялась, напирала, снова извинялась, и между звонками, не поднимая головы от журнала, держала открытой линию манежа, чтобы Семён, когда прорежется, не потерял время на коммутаторе.

В четвёртом часу я поймал её взгляд поверх трубки. Она мотнула головой на окно, за которым лежал темный город, и сказала одно слово: «Тише». Её камертон, значит, тоже работал в эту ночь, и показывал он туда же, куда весь остальной оркестр.

Магистр взял трубку и выслушал меня, не перебивая, что мне сразу не понравилось.

— Ваши расчёты, коллега, никем не заверены, — сказал он голосом человека, которого разбудили, но который и во сне держит оборону. — Внеплановое перенаправление стратегического ресурса на основании самодеятельного пересчёта есть должностное преступление. Доложите утром на планерке, в установленном порядке. Не нарушайте субординацию, вам и так многое прощают.

И положил трубку. Я стоял с гудками в руке и думал о том, что этому человеку сейчас проще дать умереть скольким-то людям, чем признать до планерки, что цифра, под которой стоит его подпись, кривая.

Военная логистика уперлась в накладную, без наряда со склада министерства ни одна фура с их территории не выйдет, хоть я встань поперек ворот. Серебряный, поднятый мною в