Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

четыре, не спал, его линия тоже копала всю ночь, и он сделал всё, что мог, поднял Канцелярию, нажал на комендатуру, но и его рычаг здесь кончался, о чём он сказал мне прямо, с несвойственной ему злостью, Канцелярия не распоряжается складами гражданского ведомства, покойный порядок писали люди, которые не предусмотрели, что ведомство может врать.

Я не мог продавить один грузовик через три подписи. Вся моя хирургия, вся моя злость стоили в эту ночь ноль, потому что между баллонами и умирающими лежала бумага.

В пять ноль четыре прорезался манеж.

— Штаб, это Величко. — Голос Семёна был слишком ровный, и от этого у меня свело скулы. — Докладываю, давление в кислородной магистрали падает. Техник говорит, резерв на полтора-два часа при текущем расходе. Подвоза нет с вечера. Мы с Захаром Петровичем сняли со свободных подач всех, кто держит сатурацию выше девяноста, перевели на воздух. Тяжёлых качаем руками, дыхательными мешками, посменно, местных я тоже поставил. Илья Григорьевич… — впервые за доклад голос дрогнул. — У меня в секции два аппаратных места и три пациента на них. Скажите, по каким критериям выбирать.

В кабинете было слышно, как пишет карандаш Грача. Карандаш не остановился.

Вопрос Семёна был из тех, которые не должен задавать лекарь, и из тех, на которые командир не имеет права не ответить. Я закрыл глаза, разложил перед собой три чужие жизни, которых не видел, по параметрам, которые он продиктовал, и ответил. Спокойно, по пунктам, по критериям обратимости, как учит военно-полевая доктрина, которую я надеялся никогда не применять к детям и старикам мирного города. Семён выслушал, сказал «принял» и отключился, и что стояло в его глазах по ту сторону эфира, я узнал только утром.

Фуры пошли в шесть десять.

Пробил их в обход закона Серебряный. Он положил коменданту города на стол бумагу, в которой недопоставка кислорода в действующий госпиталь квалифицировалась как диверсия в условиях чрезвычайного положения, со всеми вытекающими для тех, кто задержит устранение ее последствий. Юридически, как он сам мне сказал, бумага была ездой по встречной полосе. Комендант, человек военный, прочитал слово «диверсия», перекрестился и дал машины со своего, армейского, резерва, наплевав на ведомственные заборы.

Я стоял у окна штабного зала и смотрел, как над городом встает рассвет. Где-то в этом рассвете шли на юго-запад три армейские фуры с баллонами. Арифметика была простая и поганая, от манежа их отделяло сорок минут дороги, а от той минуты, когда Грач положил мне на стол свой список, два часа с лишним, потраченные мною на подписи, и я знал, в каких единицах пересчитывается эта разница на манеже.

В семь двадцать манеж вышел на связь штатным утренним сеансом, и я попросил камеру.

Кислород к тому времени дошёл, техники врезали армейские баллоны в магистраль, давление встало, аппараты дышали. Тарасов, вызванный ночью из своего сектора, коротко доложил движение и увёл камеру от коек, я не стал требовать обратного, то, что мне было нужно увидеть, лежало не на койках.

Оно сидело на деревянном ящике у стены. Коровин, Захар Петрович Коровин, шестьдесят с лишним лет, сорок из них в фельдшерах, сидел на ящике из-под баллонов, привалившись спиной к стене, с руками, брошенными на колени ладонями вверх, и не вставал. Я знаю, как выглядит человек, который отдал всё, он просто перестаёт делать лишние движения, все до единого. Когда камера прошла мимо, он поднял на неё глаза и медленно кивнул. Однако живы, говорил этот кивок. Большего в нём не было.

Семён стоял у крайней койки. Он что-то поправлял в капельнице, я увидел его руки, кисти ходили мелкой дрожью, той самой, которую я знаю по себе, дрожью мышц, качавших дыхательный мешок часами, на счёт, вдох-два-три, вдох-два-три, пока мышцы не начинают жить этим счётом отдельно от хозяина. Он посмотрел на камеру.

Ночью этот мальчик выбирал по моим критериям, кому из троих достанутся два аппарата. Критерии были правильные. По его глазам я видел, что правильность критериев не помогает совсем, и что Семёна Величко, который смеялся у нас на планерках и краснел от похвалы, больше нет, а есть лекарь Величко, узнавший за одну ночь то, что я предпочел бы не сообщать ему ещё лет десять. Обратно такое знание не сдаётся.

— Работаем, Илья Григорьевич, — сказал он. — Магистраль штатно. Смену достою.

В дальнем торце манежа, у ворот, лежали в ряд чёрные мешки. Камера на них не задерживалась. Я только отметил, привычкой, которую ненавижу, что ряд длинный и что укладывали его в спешке.

Пересчёт ушел наверх в восемь ноль-ноль, как договаривались.

Мы с Грачом собрали его за остаток ночи в единый документ, реальное движение по секторам, ведомость расхождений со штабной отчетностью день в день, баланс снабжения с резолюциями, всё с приложением фотокопий первички. На титуле я написал от руки два слова: «Фактическое состояние». Документ ушел в обход штабной вертикали, фельдъегерем Канцелярии, лично Серебряному, с копией начальнику охраны Государя, и Серебряный, принимая пакет, впервые на моей памяти расписался в получении не глядя, потому что смотрел в этот момент мне в лицо.

— Встретились посередине, — сказал он. — Моя половина будет готова к полудню. Этажи, фамилии, маршруты правок. Идите поспите час, Илья Григорьевич. Дальше будет громко.

Громко стало раньше полудня.

К десяти по штабу пошла волна, которую я почувствовал сквозь стены кабинета. Забегали, захлопали двери, зазвонили сразу все телефоны. Утренние графики на стенах зала кто-то уже снял, и на их месте висели наспех перечерченные, с той самой пилой вместо гладкого рельса, и пила по двум секторам вставала дыбом четверо суток назад. Плато не существовало. Смертность прыгнула и всё это время красивая кривая держала её под собой.

Академический остров пришёл в движение, на которое было мерзко и поучительно смотреть. Кто-то с портфелем просочился к выходу и был развёрнут часовыми, у которых внезапно обнаружился список невыездных. Кто-то громко, на публику, восхищался «своевременной инициативой уважаемого коллеги по уточнению данных». Бородатый магистр сидел у окна неподвижно, положив перед собой руки с полированными ногтями, и смотрел в стол. А потом всё это разом кончилось.

Стихли телефоны, стих гомон, и тишина пошла волной по залу. Я стоял у карты, спиной к входу, и мне не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, гроза не станет звонить по телефону.

Двери штаба открылись во всю ширину.

Александр Четвёртый вошёл в зал без объявления, почти без свиты, двое офицеров охраны остались