Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Началось с мелочей. Накладная на кислород по восточному направлению, которую вчера оформляли за час, сегодня оформлялась пять, на складе «сверяли печати с образцами».

Колонна с лёгочными больными простояла сорок минут на выезде, сопровождающий санитарный инспектор потребовал «уточнения маршрута в надзорном ведомстве», и ведомство уточняло маршрут, состоящий из двух улиц.

Другая лаборатория отказалась принять четыреста проб, пробы приехали без формы ноль сорок два, каковая форма, как выяснилось, последний раз печаталась до эпидемии и на складах бланков отсутствует.

Каждый исполнитель при этом был безупречно вежлив, ссылался на действующий регламент и выражал полную готовность помочь, как только будут соблюдены установленные требования.

По одному вроде было все правильно, а вместе выглядело как совершеннейший саботаж.

Грач увидел его первым, к десяти утра, когда сбоев накопилось на два десятка. Он вынес в зал свою карту, теперь уже третью по счёту, и стал ставить на неё флажки, красный на каждую задержку, с временем и предлогом. К полудню я подошёл посмотреть.

Флажки не рассыпались по городу случайной сыпью, как рассыпалась бы обычная некомпетентность. Они стояли гнёздами, и гнёзда сидели на артериях, узел снабжения восточного сектора, где смертность самая злая.

Лабораторная цепочка севера, через которую шла верификация всех наших серий. Диспетчерская санитарного транспорта, сердце маршрутизации. Три точки из трёх были несущими, и бил по ним кто-то, кто знал, какие несущие.

— Вероятность случайного распределения ничтожна, я посчитал, — сказал Грач, ставя двадцать первый флажок. — Это управляемый процесс. Исполнители в узлах разные, ведомства разные, предлоги тоже, синхронизация по времени присутствует. Сегодня в семь утра три узла начали буксовать в пределах одного получаса.

Итальянская забастовка, вспомнил я слово из прошлой жизни. Саботаж по правилам, никто не отказывается, все исполняют и всё стоит.

Снять по моей декларации можно исполнителя, а исполнитель разведёт руками и покажет регламент, и на его место сядет такой же, узел пробуксует ещё сутки на пересменке.

Против этого оружия мой третий пункт был бессилен.

Серебряный пришёл в час дня, без звонка, со своей половиной, как договаривались, и по его лицу я понял, что половина вышла тяжелее, чем он рассчитывал.

— Маршруты правок восстановлены полностью, — он положил на стол тонкую папку. — Сводки переписывались на этапе сведения, в двух местах, руками троих исполнителей среднего звена. Все трое дали показания в первый же час, на перегонки. И все трое, Илья Григорьевич, показывают одно, указания приходили в устной форме, со ссылкой на решения, которых мы не находим ни в одном протоколе. Вельский и его профессора подписывали готовое. Они виновны в том, что не проверили и покрыли, это статья, но они не авторы. Автор сидел ниже и глубже, в среднем эшелоне, там, где бумаги живут своей жизнью и где никто не помнит фамилий.

— А теперь ещё и дирижирует, — я кивнул на карту с флажками.

Серебряный подошёл, посмотрел на гнёзда, и жилка на его щеке, под дозревающей гематомой, дёрнулась дважды.

— Почерк отмечаете? — спросил он тихо. — Ложь строилась грамотно, тренд сохранён, баланс сведён, глубина занижения дозирована. Саботаж строится грамотно. Так работают люди, которых этому учили не в министерстве.

— Копайте, — сказал я. — Это ваша работа, Игнатий, и я в неё не лезу. Некогда, у меня люди на вентиляции, и каждый час этих игр стоит коек. Саботаж я буду душить, где буксует ведомство, повезут военные борта и люди Державина, где стоит лаборатория, развернём полевую. Найдите мне того кто дирижирует всем этим.

— Найду, — сказал Серебряный, и слово это прозвучало железной клятвой.

Обходные контуры мы обкатали в тот же день, на северной лаборатории. Четыреста проб, которые куст отказался принимать без несуществующей формы, к пятнадцати часам уехали военным бортом в полевой модуль Зиновьевой, и к двадцати двум её люди выдали по ним полные серии, семь часов от отказа до результата против суток, которые съел бы «регламент». Я распорядился внести в сводку оба времени, рядом, двумя строчками, без комментариев.

К полуночи штаб затих, и я остался над картой один, если не считать Фырка, спавшего на стопке сводок вполуха, и дежурной смены за стеклом.

Я стоял и смотрел на стену с графиками, и впервые за все дни сутки она говорила правду. Я прикрыл глаза, и в это время ожила красная лампа.

Канал зоны, внеурочный, и вызов шёл сдвоенным кодом, с двух точек сразу. Я ударил по клавише, экран разделился надвое, слева Тарасов в чистом модуле манежа, справа Семён из лабораторного модуля Зиновьевой. Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что говорить они будут одно и то же.

— Командир, — сказал Тарасов оглушённым голосом, какого я не слышал у него ни разу за все годы. — Она сорвалась.

— Илья Григорьевич, у нас скачок, — Семён говорил быстро, глотая окончания. — По всем зонам разом, поступления пошли лавиной с двадцати трёх часов, манеж, восток, север, юг, все точки докладывают одно и то же…

— Это что-то другое командир, — Тарасов наклонился к камере, и я увидел глаза человека, который за тридцать лет реанимации решил, что видел всё, и ошибся. — Ни лёгкие, ни кровь, ни нервы, ни почки. Симптоматика, которой не было. Которой я не знаю.

Глава 8

Часы над картой показывали двадцать три десять, и следующие семь с половиной часов я запомнил по минутам.

Экран стоял разделённым надвое, и с двух его половин на меня валился город.

— Скорые идут сплошным потоком, Илья Григорьевич! — Семён кричал сквозь фон, в котором мешались сирены и лязг каталок. — Приёмный вал с двадцати трёх часов, и это со всех четырёх зон разом, я запросил соседние точки, у всех то же самое!

— Командир, симптоматика новая, слышишь меня? — Тарасов перебивал его с левой половины, и они не мешали друг другу, мы втроём давно умели говорить внахлёст. — Она рваная! Судороги плюс лихорадка, светобоязнь, и ремиссии, командир, ремиссии по часам, пациент умирает час, час сидит и просит пить, и по новой. Ни в одну из четырёх масок не ложится, ни в лёгкие, ни в кровь, никуда! Я не знаю, по какому профилю их класть, сортировка встала!

— Класть по тяжести, профиль потом, — я уже писал, разлиновывая лист на графы. — Тарасов, новых в отдельные ряды, со старыми