Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Куб стоял также, в центре и Радулов сидел в нём на койке, неподвижный, спиной к нам. А в тридцати метрах от куба, на отдельном бетонном постаменте за собственным контуром ограждения, было пусто.

Я знал, что там стояло. Мне показывали это в первый спуск, издали, серый кокон, матовая сфера в рост человека, стазис-защита, в которую ушёл Демидов на банкете в момент ареста и из которой его с тех пор не могли ни достать, ни допросить.

Архивариус, региональный наместник моего отца, единственный взятый живым человек из верхушки сети, законсервированный в собственной броне.

Теперь на постаменте лежала горка серой пыли, уже присыпанная по контуру нумерованными табличками криминалистов, и больше ничего не было. Ни кокона, ни того, что было внутри.

— Когда? — спросил я.

— в два семнадцать. — Серебряный стоял у ограждения, сцепив руки за спиной. — Дежурная смена видела своими глазами, пелена мигнула, потеряла цвет и осыпалась. Вместе с содержимым, Илья Григорьевич. Осыпалось всё, защита, ткани, кости, одежда. Экспертиза началась, но я вам и без экспертизы скажу, что они найдут, однородный минеральный порошок. Демидов мёртв в той степени, в какой мертвее не бывает.

— Кто-то входил в контур?

— Никто. Ни физически, ни по приборам. Автоматика чиста, посты чисты, записи непрерывны, я просмотрел лично, дважды, — он говорил и ровность была натянута поверх злости. — Стазис не вскрывали. Он просто кончился. Погас, как гаснет лампа, у которой перерезали провод. Снаружи, Илья Григорьевич. Изнутри стазис такого класса не гаснет, Демидов вложил в него всю свою немалую Искру, этой брони хватило бы на годы.

Я посмотрел на куб. На серую спину за зеленоватым стеклом, на седой затылок.

— Скажите это вслух, Игнатий. То, что мы оба сейчас подумали.

— Из куба невозможно, — он произнёс это слишком твёрдо. — Материал глушит наглухо, в обе стороны. Проверено способами, о которых я промолчу и которые стоили нам дорого. Из куба, Илья Григорьевич, невозможно.

Мы постояли молча. Оба мы понимали цену, когда человек дважды повторяет «невозможно», он уже уговаривает не собеседника.

У внутреннего поста, ближе всех к пустому постаменту, стоял караульный офицер, я не сразу узнал в нём Балкова. Капитан постарел с дирижабля лет на десять, седина съела виски целиком, поперёк лба легла новая складка, и левая рука в чёрной перчатке висела чуть неестественно, о чём я не стал спрашивать, отметив себе спросить потом, как лекарь. Он встретил мой взгляд и коротко, по-уставному, наклонил голову.

Человек, дважды уступивший моей медицинской логике и выживший в мясорубке на границе, нёс теперь караул у пустого постамента, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме службы.

— Вы понимаете, что мы потеряли, — сказал Серебряный, когда мы шли к лифту. — Демидов был единственным человеком в империи, чьи показания связывали Радулова напрямую с сетью, документально, на процессе любого уровня. Мы берегли его на суд. С самого ареста искали способ вскрыть кокон, не убив содержимое, недавно появилась рабочая методика, я подписал план работ на послезавтра. — Он нажал кнопку вызова и посмотрел на свою руку так, будто она подписала что-то не то. — Знаете, что меня пугает, Илья Григорьевич? Своевременность. Он умер ровно за двое суток до вскрытия кокона. Мёртвые не дают показаний, и в деле вашего отца теперь нет ни одного живого свидетеля обвинения.

Створки лифта открылись. Уже входя, я в последний раз оглянулся на зал, привычкой хирурга, пересчитывающего инструменты.

Радулов сидел спиной к нам. Голова его была повёрнута на дверь лифта, на ту точку глухой для него стены, где стояли мы двое, и светло-серые глаза смотрели сквозь бетон и сталь спокойно, как в окно на дождь. Он не мог нас видеть.

В четыре утра я вышел во внутренний двор, впервые за сутки, подышать, и обнаружил, что двор занят.

Двор был колодцем на семь этажей, с квадратом сереющего неба наверху и одинокой скамьёй у стены, и на брусчатке этого колодца, в предрассветном полумраке, меня ждали пятеро. Фырк соскользнул с моего плеча им навстречу, и я остановился посреди двора, пересчитывая свою команду в полном составе.

Ррык лежал у скамьи, положив тяжёлую львиную голову на лапы, его полупрозрачная грива шевелилась без ветра. Шипа сидела на спинке скамьи, обернув лапы хвостом, маленькая, собранная, с глазами, обшаривающими крыши.

Ворон устроился на карнизе первого этажа, нахохленный. Айла висела в тени у стены серебристой запятой, распластав перепонки, и её глаза нашли меня первыми.

— Двуногий лекарь, — Ррык не поднял головы, и его низкий голос, с ленивым рыком на дне, прокатился по двору, минуя уши, прямо в кости. — Долго ходишь. Мы ждём тут давно.

— Мог бы и постучать, — сказал я. — У нас, у двуногих, для этого двери.

— У тебя над дверями глушилки, а под дверями караулы, и твоя башня воняет мёртвым железом. — Ррык поморщился всей гривастой мордой. — Мы не хотим сейчас входить в такие места. Мы ждали, когда ты выйдешь. Садись.

Я сел на скамью. Фырк устроился рядом, притихший, по этому можно было измерять серьёзность момента.

— «Здесь скажем», — напомнил я. — Ррык, это твои слова, переданные через Фырка над Сибирью. Я здесь пятые сутки. Говори.

— Скажу, — лев поднял голову, его янтарные глаза с вертикальными зрачками остановились на мне. — Мой город, двуногий. Восемьсот лет мой. Я знаю в нём каждый чердак, каждый подвал и каждый сон. И сейчас в моём городе кто-то жрёт.

— Кто?

— Если бы я знал, я бы не разговаривал с тобой, я бы рвал, — рык на дне голоса поднялся ближе к поверхности и опустился снова. — Слушай по порядку. Мы пришли в Москву раньше тебя, все пятеро, ещё до того, как твои люди в погонах взяли твоего отца на границе. Совет послал нас прикрывать это взятие. Не от людей, лекарь. Люди с людьми разбирались сами, неплохо разбирались, кровью. Мы стояли над ними со стороны астрала, потому что в астрале вокруг твоего отца в ту ночь было… присутствие. Рядом с ним держалось нечто большое и голодное, и когда его брали, оно не вмешалось. Отошло и рассеялось. Мы решили, что спугнули, — Ррык помолчал. — Мы ошиблись. Оно не ушло из города. Оно расселилось.

— Расселилось, — повторил я. — Опиши.

— Покажет она, — Ррык повёл мордой на Шипу.