Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Параллельно я держал вторую линию, и в ней шуршал блокнот Державина, поднятого из кабинета, где он, по-моему, и ночевал.

— Пётр Аркадьевич, автобусы с южного плеча разворачивайте, манеж с этой минуты закрыт на приём, они захлебнутся. Поток делим, юг на институт, восток на седьмую и девятую, резервную площадку в павильонах расконсервировать к утру.

— Пишу. Резервную к утру не обещаю, к полудню встанет. Водителей поднял.

Через четверть часа в этот хор вошла Зиновьева, и голос её перекрыл лабораторный шум:

— Штаб, слушайте меня внимательно! У новых больных другая кровь. Совсем. Я прогнала тридцать проб, ни цитопении кровяных, ни каскада лёгочных, ни того сдвига, что у неврологии. Это не пятая маска той же дряни, Илья Григорьевич. Это другой почерк целиком, с нуля, я за это ручаюсь!

Я записывал, распределял, разворачивал потоки, и город на том конце проводов медленно, со скрежетом, принимал новую нагрузку. А в третьем часу этой лавины Тарасов, дождавшись паузы, сказал в камеру тише обычного.

— И ещё одно, командир. Может и мелочь, только я таких мелочей боюсь. Новенькие… они все из наших. Я по первым сорока прошёл лично, санитарка из инфекционного, два студента-целителя с мобилизации. А раньше, командир, ты вспомни сводки, одарённых эта дрянь не трогала вообще. Ни одного за все сутки. Как заговорённых.

Я зафиксировал. Дословно, в правый верхний угол листа, туда, куда писал то, что нельзя потерять, и обвёл рамкой. Думать над этим было некогда, на левой половине экрана уже везли следующую каталку, и ночь только начинала разбег.

* * *

Ноль часов пятнадцать минут манеж встретил тем, что Семён Величко про себя, без злости, называл теперь рабочим адом, и к часу пятнадцати ад дошёл до кипения.

Сортировка ломалась на глазах. Старые талоны, четыре цветных профиля, отлаженные за неделю до автоматизма, под новую клинику никак не подходили, человек с судорогами и температурой под сорок не был лёгочным, кровяным и почечным, сортировщики зависали над каждым, теряя по минуте там, где положено тратить десять секунд. Упрощённая схема из штаба помогла, но поток обгонял её, схема не успевала расходиться по постам, и Семён метался вдоль приёмной линии, ставя людей и снимая заторы, на четвёртом заторе обнаружил себя над знакомой каталкой.

Иван. Мальчик лежал с закрытыми глазами, серый, отёчный, заяц был на месте, под ладонью, и монитор над каталкой показывал цифры, от которых у Семёна свело живот, новая волна дотянулась и сюда, до ребёнка, которого они уже дважды оттаскивали от края. Почки, едва запущенные диализом, сыпались снова.

— Этого на аппарат. Немедленно.

Голос пришёл сбоку, и рядом с каталкой возникла девушка в комбинезоне на три размера больше нужного, с закатанными в валики рукавами. Из-под шапочки выбивались тёмные пряди, на бейдже, криво приклеенном скотчем, значилось от руки: «Шапеева Аглая, лекарь». Лет двадцать пять, круги под глазами в пол-лица, и глаза над кругами злые и совершенно ясные.

— Аппарат занят, и очередь на него из четырёх человек, — сказал Семён то, что обязан был сказать как администратор потока. — Следующим стоит мужчина сорока лет, у него потенциал восстановления…

— У мужчины креатинин растёт вторые сутки на фоне сохранного диуреза, он доедет до утра на консервативной, я ему сама капаю. — Аглая говорила быстро, без единого лишнего слова, тоном человека, у которого нет времени на вежливость. — А у ребёнка анурия шесть часов и калий полез, при его весе это не очередь, это обратный отсчёт. И ещё, администратор, у ребёнка мать в женской секции, живая. Если мы его не вытащим, я пойду ей это говорить, а вы постоите рядом и посмотрите. Хотите?

Семён посмотрел на неё, на цифры монитора, на зайца под детской ладонью, и понял две вещи разом. Первая, она права. Вторая, где-то он уже слышал эту интонацию, эту манеру бить точно в стык между циничным и правильным, только та, у кого он её слышал, сидела сейчас в закрытом блоке за триста километров отсюда.

— Берите аппарат, — сказал он. — Сорокалетнего на консервативную, под вашу запись.

— Уже пишу.

Мимо, разгоняя санитаров, прошёл Тарасов, на ходу глянул на каталку, на Аглаю, уже командовавшую подключением, и хлопнул Семёна по плечу тяжёлой лапой:

— Эту не трожь, Сём. Она моя смена. Третьи сутки на ногах, режет правду начальству, больных чует нутром. Выживет, будет толк.

К двум часам поток чуть просел, и Семён, пользуясь провалом, ушёл в закуток связи отправлять очередной пакет для Грача, журналы приёмного, отснятые постранично, ночная порция. Он листал кадры, проверяя резкость, механически, полуспящими глазами, и на последнем листе взгляд зацепился и остановился.

«Огарёв П. С., 24 г., сварщик, аварийная служба теплосетей. Иск. — огн., околонул.» Графа «род занятий и особые отметки», которую он сам же и придумал заполнять для штаба. Он мог бы быть лекарем, санитаром. Но выбрал другой путь. Сварщик со слабой огневой Искрой, судороги, лихорадка, новая волна.

Семён стоял над этим кадром, и в гудящей от бессонницы голове ворочалась тяжёлая, важная мысль. Он знал статистику первых суток наизусть, он сам её собирал для Грача, среди сотен заболевших медиков и санитаров не было ни одного одарённого, и тогда это казалось везением, о котором не говорят вслух, чтобы не спугнуть.

Раньше нас не трогало. Раньше своих с Искрой эта дрянь обходила, теперь пришла именно за ними, и между «раньше» и «теперь» лежало что-то, что Семён никак не мог ухватить слипающимися глазами.

— Величко, приём пошёл! — крикнули с линии.

Мысль сорвалась и ушла. Семён отправил пакет, заглянул в ординаторскую за водой и увидел в углу Аглаю Шапееву, она спала сидя, на жёстком стуле, уронив голову на плечо, с недопитой кружкой в руке, которую даже во сне держала ровно.

Кто-то из сестёр накрыл её сверху вторым халатом. Он аккуратно вынул кружку из её пальцев, поставил на стол и пошёл на линию.

* * *

В три тридцать зазвонил аппарат внутренней связи.

— Спускайтесь, — сказал Серебряный. Больше он ничего не сказал, по одному этому слову, без обращения по имени-отчеству, я понял, что внизу случилось что-то за пределами его номенклатуры.

Зал-колодец встретил меня усиленными постами, на галереях стояло вдвое больше людей, чем три дня назад, и все прожекторы были выведены на полную.