"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

и держал: вода с него сошла по бокам, внутри было сухо, и я, чего греха таить, сходил на него посмотреть до завтрака. А у Мишки верхушка села набок, и в неё натекло, и он потом двое суток его перекладывал и рассказывал всем, что это из-за ветра.

Танцы от этого только выиграли: уйти всё равно было некуда, и в зале набилось столько народу, сколько не набивалось с Нового года, и было душно, весело и мокро.

Я танцевал с Людкой три раза подряд, а потом её перехватили девчонки.

Я вышел в фойе и там увидел Пыжова.

Пыжов был в состоянии, близком к панике.

— Петь! Петь, ты не видел Витьку?

— Какого?

— Журавлёва! Он на «газике»!

— И что?

— Так лекторшу везти! А он говорит — не поеду!

Витька стоял тут же, у стены, спокойный и мокрый, и держал в руке ключи.

— Не поеду.

— Витя!

— Гена. — Витька говорил без всякого раздражения, как говорят про очевидное. — До трассы восемь километров. Из них четыре по чернозёму. Ты знаешь, что такое чернозём после такого дождя?

— Ну…

— Это не грязь. Это клей. Я туда заеду и сяду через километр, и буду сидеть до утра под дождём вместе с ней. Тебе так лучше?

Пыжов заметался.

— А трактором?

— Трактором можно, — согласился Витька. — Только у тебя тракторист сейчас в зале танцует, а трактор в мастерской, а до трассы ей потом ещё до района как-то. На чём? Ночью?

Он был совершенно прав.

Я стоял и слушал и в разговор не лез, потому что понимал, чем это кончится, и мне почему-то не хотелось, чтобы это кончилось мной.

Кончилось Пыжовым.

Он сбегал, вернулся с ключом от конторы и объявил, что Ларису Дмитриевну определяют ночевать в конторе, в красном уголке, где стоит диван, и что бельё сейчас принесёт Клавдия.

— В конторе? — переспросила Верка.

— А куда? В гостиницу?

Гостиницы у нас нет с шестьдесят четвёртого года.

Провожать её пошёл я.

Пошёл потому, что до конторы триста метров, потому что темно, потому что дождь и потому, что Пыжов посмотрел на меня, а я не отвернулся.

Мы вышли под навес.

Лило по-прежнему. Улица превратилась в реку — по колеям шла вода, и в свете лампочки над клубным крыльцом было видно, как она несёт солому и щепки.

— У меня туфли.

— Вижу.

— И я в них с семи утра.

Я снял сапоги.

— Надевайте.

— Что?

— Надевайте. Мне босиком проще, я тут вырос.

Она посмотрела на сапоги, потом на меня, потом на улицу.

— Вы серьёзно.

— Абсолютно.

Она надела.

Сапоги были ей велики размера на четыре, и она в них шла, как в лыжах, и на середине улицы начала смеяться, и смеялась потом ещё минуты три, и это был первый раз за вечер, когда я услышал её нормальный голос.

Мы дошли за десять минут.

Я промок насквозь, ноги у меня были по щиколотку в глине, и на крыльце конторы я минуты две отмывал их из лужи.

В конторе горела одна лампочка в коридоре.

Сторож дед Прокоп сидел у входа с лампой и с газетой, кивнул нам и опять уткнулся.

Мы прошли в красный уголок.

Там стоял диван, накрытый бельём, которое Клавдия действительно принесла, стол, графин и на стене портрет.

— Электрочайник есть? — спросила она.

— У нас, Лариса Дмитриевна, лампочка одна на этаж.

— Ясно.

Она села на диван, сняла мои сапоги и поставила их аккуратно рядом, носками к стене.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что. — Она подняла голову. — Вы мне сегодня первый за год задали вопрос по теме.

— Не может быть.

— Может. — Она усмехнулась. — Я читаю двенадцать лекций в месяц. Одиннадцать месяцев в году. Мне задают три вопроса: будет ли война, почему нет мяса и про негров. Причём именно в таком порядке.

Я засмеялся.

— Вы не смейтесь. — Она подтянула колени. — Я не жалуюсь. Я просто хочу сказать, что я сегодня удивилась.

Дождь бил в окно.

Я стоял посреди красного уголка, мокрый, босой, с сапогами в углу и с мыслью, что сейчас надо попрощаться и идти домой.

— Пётр. А вы кем работаете?

— Тракторист.

— Ага, — сказала Лариса Дмитриевна.

И больше ничего не прибавила.

Про то, что было дальше, я рассказывать не буду.

Скажу только, что дождь шёл до трёх часов ночи, что диван в нашем красном уголке узкий и с валиком, который никуда не девается, и что портрет со стены пришлось в какой-то момент снять и поставить лицом к стене, потому что она попросила.

Она была умная, весёлая и очень усталая женщина тридцати двух лет.

Она четыре года ездила по хозяйствам с папкой, и её никто никогда ни о чём не спрашивал, и в райцентре у неё была мать, две комнаты и никого больше, и всё это она рассказала мне сама, между делом, и я не