"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я ей ничего не обещал.

Она ничего и не спрашивала, и это, наверное, было самое лучшее, что между нами произошло.

Под утро она заснула, а я лежал и слушал, как кончается дождь.

Ушёл я в начале пятого, когда стало сереть.

Сапоги свои я забрал, потому что идти в них было в чём, а она оставалась в конторе до девяти, пока за ней не пришла машина.

Дед Прокоп сидел в коридоре и не спал.

Он на меня посмотрел поверх газеты.

Газета была позавчерашняя.

— Утро, дядь Прокоп.

— Утро.

Больше он ничего не прибавил, и я вышел.

К десяти утра это знало село.

К обеду были подробности, из которых половина была неправдой, а вторая половина неправдой не была. К вечеру Мишка на стану уже излагал версию, в которой я вынес лекторшу из клуба на руках через реку, и версия эта имела успех.

Мужики отнеслись с уважением и без всякого удивления.

Бабы отнеслись хуже.

Мать за весь понедельник не сказала мне ни слова, и это вышло гораздо выразительнее, чем если бы высказалась. Она просто ставила передо мной тарелки чуть громче, чем нужно, и один раз, когда я сам полез за хлебом, убрала хлебницу на сантиметр дальше.

А в понедельник Нина настраивала пианино.

Клуб ей выделили с шести, и она пришла в шесть, с ключом деда Мещерякова, с камертоном и с двумя войлочными клиньями, которые сделала сама из старого валенка.

Возилась она четыре часа.

Настройка — это не то, что можно посмотреть: человек сидит, бьёт одну ноту, крутит, бьёт снова, крутит обратно, и так двести раз подряд, и звук при этом стоит такой, что нормальный человек через десять минут уходит.

Ушли не все.

Сначала в зале сидело человек пятнадцать — пришли на диковинку. Через полчаса осталось шестеро. Через час — трое: Пашка, Мокеиха и я.

Мокеиха вязала.

Одну струну Нина порвала. Она при этом произнесла одно короткое слово, которого от неё никто не ожидал, и мы с Пашкой сделали вид, что не слышали.

Кончила она в десятом часу.

Потом посидела молча, размяла кисти и поставила руки.

Так я в первый раз услышал, как она играет по-настоящему.

Играла она минут пять.

Я в музыке ничего не понимаю. Я не знаю, что это было, и не спросил. Знаю только, что это был совсем другой инструмент, чем тот, на котором Верка второй год лупила «Пусть всегда будет солнце» на школьных утренниках, и что Мокеиха перестала вязать.

Верка стояла в дверях.

Она стояла там всё это время, с тряпкой, и не зашла, и не ушла, и когда Нина кончила, повернулась и пошла в фойе, и я слышал, как она там двигает вёдра громче, чем нужно.

Про международное положение на стану говорили два дня.

Говорили так, как у нас всегда говорят про то, что привёз приезжий: не о самом предмете, а о том, чему это противоречит.

— Не будет войны, она обещала.

— Ну и хорошо.

— А чего тогда пацанов гребут?

— Так их всегда гребут.

— Всегда, да не всегда.

Гнидин заметил, что если не будет войны, то непонятно, почему в райцентре второй год не купишь сапог. Ему возразили, что сапоги тут ни при чём. Он стоял на том, что при чём, потому что всё из одного кармана. С этим неожиданно согласились.

Дудник спросил у меня, что я там спрашивал про декабрь.

— Дату уточнял.

— Зачем?

— Она неправильную назвала.

Дудник подумал.

— А ты откуда знаешь?

— Читал.

— Где?

Вот на этом месте разговор у меня в последнее время застревал регулярно, и я к этому был готов.

— В «Правде». В прошлом году.

— Ты «Правду» читаешь?

— В сортире, — ответил я, и на этом всё кончилось, потому что мужики заржали, а Мишка немедленно рассказал историю про то, как у него дед подтирался «Огоньком» и как ему за это ничего не было.

Людка тоже промолчала.

Она в среду в сельпо отпустила мне папиросы, взяла деньги, отсчитала сдачу и посмотрела на меня ровно одну секунду.

— Ну и как лекция? — спросила она.

— Про международное положение.

— Понятно.

И повернулась к следующему.

Вот это была единственная минута за всё то лето, когда мне было по-настоящему стыдно.

Стыдно мне было часа полтора.

А в четверг мы поехали за ягодой.

Клубника в тот год пошла дурная — после дождя за три дня налилась так, что в логах за третьей бригадой было красно.

Поехали на летучке, человек восемь, после смены.

Собирали часа два.

Клубника в логу растёт не кустами, а полосами, по склону, и берут её сидя на корточках и передвигаясь боком, и через сорок минут ты уже не разгибаешься, а перекатываешься.

Я набрал ведро и полведра сверху.

Ели, разумеется, тут же и без всякой меры. Людка приехала с нами и первые полчаса собирала, а потом бросила и стала есть, а потом легла в траву и объявила, что больше не может.

— У тебя губы синие.

— У тебя тоже.