"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я спросил про швейную машинку.

Она стояла в углу под накидкой, «Зингер», старая, с чугунной станиной и с ножным приводом, и накидка на ней лежала так, как лежит на вещи, которой не пользуются.

— Шьёте?

— Не шью. — Зина налила себе. — Это материна. Мать шила.

— А сейчас?

— А сейчас нет матери. Восемьдесят первый год.

Сказано это было ровно, без всякого приглашения продолжать разговор, и я не продолжил.

Я, кстати, только в тот вечер сообразил, что не знаю про неё вообще ничего.

Восьмой год в колхозе, приехала по распределению из Барнаула на три года и осталась, живёт одна в половине колхозного дома, ходит на работу к восьми, уходит в семь, в клуб не ходит, на гулянках сидит с краю и уходит первой. Всё. Больше про Зинаиду Петровну в селе не знал никто, а село у нас такое, что знает про всех всё.

Разговаривали ни о чём.

Про то, что в сельпо второй месяц нет тетрадей. Про то, что у Сычёвой опять телята. Про то, что в райцентре открыли новый универмаг и что там, говорят, бывает всё, но никто не проверял.

Потом она встала, убрала чашку и достала из буфета тетрадку.

Тетрадку я узнал.

Маленькая, в клеёнчатой обложке, синяя, та самая, которую она вытащила на стану, когда я ей подсказал про отрицательный рост.

Она положила её на стол и открыла.

— Лыткин. Посмотрите.

Я посмотрел.

На развороте был список, написанный её почерком — мелким, ровным, бухгалтерским, — и каждая строчка начиналась с даты.

'11.06. Импортозамещение. У Кузнецовых, за столом. Про подшипники. Дудник не переспросил.

06.07. Отрицательный рост. Стан, обед. При Сычёвой. Сычёва взяла сразу.

14.06. «Довести до логического завершения» — правление, со слов Лобанова. Не его слова'.

И ещё четыре строчки ниже, которых я за собой не помнил, а они там были, с датами.

Я сидел и читал.

— Это что? — спросил я наконец.

— Это то, что я записываю с июня.

— Зачем?

— Не знаю. — Зина села напротив. — Сначала думала, что мне пригодится. Потом перестала думать.

Я закрыл тетрадку.

— Откуда вы это берёте? — спросила она.

— Придумываю.

— Нет.

— Зинаида Петровна…

— Не придумываете. — Она смотрела на меня спокойно, без нажима, как смотрят на цифру, которая не сходится. — Придуманное слово звучит по-другому. Оно неловкое, его надо объяснять. А ваши все ложатся с первого раза, как будто их уже кто-то обкатал. Вы их откуда-то знаете.

Я молчал.

— Мне, — проговорила Зина, — всё равно откуда.

— Правда?

— Правда. — Она подвинула тетрадку к себе. — Мне интересно другое. Вы понимаете, что вы делаете?

— Что я делаю?

— Вы даёте людям слова, которыми удобно врать.

В кухне стало очень тихо.

— «Падение надоев» — это стыдно, — продолжала она ровно. — Это надо объяснять, за это спрашивают. А «отрицательный рост» — не стыдно. Это уже цифра, а не беда. Сычёва теперь напишет так в район, и в районе так и прочитают, и никто ни разу не спросит, почему у коровы молока меньше.

Я хотел что-то ответить и не ответил.

— И вы это знали заранее, — закончила Зина. — Вот что мне не нравится.

Я сидел на её кухне, при лампочке, с прошлогодним вареньем перед носом, и мне было двадцать три года, и меня в первый раз за две жизни поймали.

Не за руку. Хуже.

Потому что она попала в самое то. Я действительно знал заранее. Я знал это про каждое слово, которое произносил, потому что видел, как за сорок лет этот язык вырастет из смешных канцеляризмов в отдельную реальность, в которой ничего никогда не падает, а только растёт с минусом.

Я это знал и всё равно раздавал.

Из любопытства, из скуки, из того тихого удовольствия, которое человек испытывает, когда он один в комнате знает, чем всё кончится.

— Зачем вы это делаете? — спросила она.

— Не знаю.

Это была чистая правда, и она, по-моему, это услышала.

Зина посмотрела на меня ещё секунды три и убрала тетрадку обратно в буфет.

— Ладно. Чаю ещё?

— Давайте.

Она пошла к плите.

Кухня у неё маленькая, от стола до плиты полтора шага, и, когда она проходила мимо, я поймал её за руку.

Я не собирался. Я вообще не думал ни о чём таком ни в тот вечер, ни до него.

Она остановилась.

Она не выдернула руку и ничего не спросила, и стояла так секунды две, глядя куда-то мимо меня, на буфет, и потом повернула голову.

Дальше рассказывать я не буду.

Скажу только, что в доме было очень тихо, что окно на кухне осталось открытым и в него всю ночь шёл запах травы с огорода, и что никто из нас не произнёс ни одного лишнего слова, и это, наверное, было самое честное во всей истории.

Ушёл я во втором часу.

На улице стояла та