"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

На углу, у колодца, кто-то стоял и курил.

Я увидел только огонёк, метрах в сорока, и не разобрал, кто это. Он, наверное, тоже не разобрал.

Я дошёл до дома, разделся в сенях и лёг.

Мать спала.

Наутро я её увидел в конторе.

Я пришёл за нарядом, а она стояла у своего стола с той же папкой, что вчера, в конторской блузке, с прямой спиной и с двумя ручками в стакане.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна.

— Здравствуйте.

Она подняла голову ровно на столько, на сколько поднимают на любого вошедшего.

— Я по сенокосу. Вы сказали, поправите.

— Поправила. — Зина достала лист. — Сорок гектаров сняла, они ушли во вторую бригаду. Солярку переписала на летучку. По восемнадцати гектарам сделала запрос Лобанову, будет объяснительная.

— Понятно.

— Распишитесь вот здесь.

Я расписался.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала Зина.

И всё.

Ни взгляда, ни паузы, ни того особенного тона, по которому в деревне за секунду всё считывается. Ничего. Она была вежлива ровно настолько, насколько вежлива главный экономист с механизатором, у которого не сошлись гектары.

На пороге я обернулся.

Обернулся я, честно говоря, чтобы что-то сказать. Не знаю что. Что-нибудь человеческое, потому что уходить вот так было неправильно и оставляло во рту привкус.

Зина в этот момент подняла голову.

Она посмотрела на меня одну секунду и еле заметно, одним движением бровей, показала «нет».

И опять уткнулась в папку.

Я вышел на крыльцо и постоял.

И понял, что она сделала это не для себя, а для меня, — потому что если бы она хоть раз посмотрела иначе, в конторе сидело четыре человека, и к обеду знало бы село.

Больше мы к этому не возвращались.

За всё оставшееся лето, за всю осень и за всю зиму — ни разу, ни словом, ни намёком. Мы разговаривали про гектары, про центнеры, про солярку и про нормы выработки, и разговаривали хорошо, потому что нам было о чём.

В четверг вечером я зашёл в клуб.

Зашёл ни за чем — шёл мимо, услышал и зашёл, и встал в дверях, где стоят те, кто не собирается садиться.

Их было уже одиннадцать.

За две недели хор оброс: к первым пятерым прибились две доярки, Санька Кузнецов, которого притащил Мишка, жена Прохорова и почему-то Пыжов, который петь не умел совсем, но присутствовал.

Нина сидела за пианино.

Инструмент после настройки звучал как другой инструмент, и это было слышно даже мне.

Они разучивали что-то на два голоса, и разучивали долго, и я минут пятнадцать наблюдал, как одиннадцать взрослых людей послушно повторяют одну фразу по восьмому разу, потому что девушка двадцати трёх лет говорит «ещё раз».

Дробот стоял с краю.

Он держал низ так, что под ним, я клянусь, слегка отзывалась батарея.

Мишка пел мимо, но с таким лицом, что было понятно: он тут не за пением, он тут за тем, чтобы стоять рядом со своим учеником и иметь к этому отношение.

Верка мыла пол в фойе.

Она мыла его третий раз за вечер, и слышно её было отлично, и я, проходя мимо, поздоровался, и она ответила.

Потом они спели наконец целиком.

Спели плохо. Спели ужасно, по правде говоря: Дудник влез не туда, доярки разошлись, Пыжов гудел. И всё равно был один кусок, секунд на восемь, где всё вдруг сошлось, и по спине у меня прошло.

Нина сняла руки с клавиш: «Вот. Слышали?»

Они не слышали.

Я слышал и стоял в дверях с очень паршивым чувством, и паршиво мне было не от них, а от себя, и я это про себя тогда же и отметил, потому что было бы удобно списать на музыку.

Гусака, кстати, к четвергу выпустили.

Он вышел из сарая злой, как чёрт, и в первый же вечер погнал по улице Пыжова, который к гусю вообще никакого отношения не имел.

А противно мне стало через день.

Стало мне противно не из-за неё и не из-за того, что было. Из-за того, что я сделал дальше.

В пятницу вечером я сидел дома и ел, а мать штопала, и я поднял голову.

— Мам.

— М.

— В воскресенье пойдём.

Она не сразу поняла.

— Куда?

— К Нюре.

Игла у неё остановилась.

Мать положила штопку на колени и очень медленно, очень аккуратно сняла очки, которые надевала только для шитья.

— Тридцать первого? — переспросила она.

— Тридцать первого.

— Петя.

— Что?

— Ты не шутишь?

— Мам, ну какие шутки.

Она встала.

Она встала и пошла зачем-то к сундуку, потом остановилась на полдороге, потом вернулась и села обратно, и я в первый раз в жизни увидел, как моя мать не знает, что делать руками.

— Надо к Тимофеевне сходить, — выговорила она куда-то в стену. — И бутылку надо хорошую, а не какую попало. И хлеб. Хлеб я сама испеку, в воскресенье с утра встану пораньше…

— Мам.

— … и платок